Когда я открыл глаза и вполне очнулся, я увидел, что Мак-Грегора уже не было в хижине. Я разбудил мистера Джарви, который после долгих охов, вздохов и тяжких жалоб на ломоту в костях — следствие непривычных трудов минувшего дня — оказался, наконец, способным оценить приятное известие, что похищенные Рэшли Осбальдистоном бумаги благополучно мне возвращены. В тот миг, как смысл моих слов дошел до его сознания, он забыл все свои горести, быстро вскочил и тотчас же принялся сличать содержимое пакета, который я передал ему в руки, с памятной записью Оуэна, то и дело приговаривая:
— Правильно, правильно… вот они… Бейли и Виттингтон… где здесь Бейли и Виттингтон?.. семьсот, шесть, восемь — совершенно точно, до единого пенни… Поллок и Пилмен — двадцать восемь, семь… точно до полушки, хвала создателю! Граб и Грайндер — отменнейшие люди, лучше и быть не может… триста семьдесят… Глайблад — двадцать… Глайблад, по-моему, пошатнулся… Слипритонг — Слипритонг прогорел… но за этими двумя небольшие суммы, просто мелочь… Всё остальное в порядке. Хвала создателю! Документы у нас в руках, и мы можем уехать из этой печальной страны. Всякий раз, как я вспоминаю о Лох-Арде, мурашки так и пробегут по спине.
— Очень сожалею, кузен, — сказал Мак-Грегор, входя в хижину при этом последнем замечании, — что обстоятельства не позволили мне оказать вам такой прием, как я желал бы; тем не менее, если б вы соизволили посетить мое бедное жилище…
— Чрезвычайно вам обязан, чрезвычайно, — поспешил ответить мистер Джарви. — Но нам пора уезжать. Мы очень спешим — мистер Осбальдистон и я; дела не ждут.
— Прекрасно, родственник, — возразил горец, — вы знаете наш обычай: встречай гостя, когда он приходит, провожай, когда он спешит домой. Но вам нельзя возвращаться на Драймен; я должен проводить вас на Лох-Ломонд, а оттуда доставить на лодке к Баллохской переправе да туда же кружным путем прислать ваших лошадей. Умный человек всегда соблюдает правило — не возвращаться той дорогой, которой пришел, если свободна другая.
— Как же, как же, Роб, — молвил олдермен, — это одно из тех правил, которые вы усвоили, когда торговали скотом: вы не любили встречаться с фермерами в тех местах, где ваши быки пощипали мимоходом траву, а я подозреваю, что теперь вы оставляете за собою следы похуже, чем в те времена.
— Значит, теперь и вовсе не годится часто проезжать по одной и той же дороге, родственник, — ответил Роб. — Я посылаю ваших лошадей в обход к переправе с Дугалом Грегором, который превратится по этому случаю в слугу господина олдермена; и этот олдермен едет вовсе не из Аберфойла и не из страны Роб Роя, как вы, может быть, думаете, а мирным путешественником из города Стирлинга. Ага, вот и он!
— Ни за что не узнал бы я этого бездельника, — сказал мистер Джарви.
И в самом деле, не легко было узнать горца, когда он появился перед дверью дома, наряженный в шляпу, парик и кафтан, недавно еще признававшие своим владельцем Эндру Ферсервиса, и сидя верхом на лошади мистера Джарви, а мою держа в поводу. Он получил от своего господина последние приказы: избегать тех мест, где легко мог навлечь на себя подозрения; доро́гой собирать сведения и ждать нашего прибытия в условленном месте близ Баллохской переправы.
В то же время Мак-Грегор пригласил нас отправиться вместе с ним в путь, уверяя, что нам непременно нужно сделать прогулку в несколько миль перед завтраком, и предлагая глотнуть на дорогу водки, в чем олдермен поддержал его, заявив, что «пить натощак спиртное, вообще говоря, беспутная и вредная привычка, кроме тех случаев, когда нужно предохранить желудок (а это очень деликатная часть организма) от злого действия утреннего тумана; при таких обстоятельствах мой отец, декан, рекомендовал глоток водки и подкреплял свой совет примером».
— Совершенно верно, родственник, — ответил Роб, — и по этой причине мы, Сыны Тумана, правы, когда пьем водку с утра до ночи.
Подкрепившись по рецепту покойного декана, олдермен взгромоздился на маленького горного пони. Предложили лошадку и мне, но я отказался, и мы — совсем иначе провожаемые и с другими видами на будущее — пустились в тот же путь, какой проделали накануне.
Нас эскортировали Мак-Грегор и пять-шесть самых красивых, самых рослых, хорошо вооруженных горцев из его отряда, которые и составляли обычно свиту вождя.
Когда мы приблизились к месту, где накануне разыгралось сражение и совершилось жестокое дело, Мак-Грегор поспешил заговорить, но не в связи с чем-либо высказанным мною, а как будто угадав, что пронеслось в моем уме, — словом, отвечая на мои мысли, а не на слова.
— Вы, наверно, сурово осуждаете нас, мистер Осбальдистон; и было бы странно, если бы вы судили иначе. Но вспомните по крайней мере, что не мы были зачинщиками. Мы грубый и невежественный народ, может быть горячий и необузданный, но не жестокий, нет. Мы едва ли нарушили бы мир и закон страны, если б нам давали спокойно пользоваться благами мира и закона. Но наш род преследовали из поколения в поколение.
— А преследование, — вставил олдермен, — делает и мудрого безумным.
