— До чего же оно должно довести таких, как мы, — живущих, как жили наши отцы тысячу лет назад, и таких же, как они, непросвещенных? Можем ли мы спокойно смотреть, как против нас издаются кровавые эдикты, как вешают, обезглавливают, гонят и травят носителей древнего и почтенного имени, точно лучшего они не заслужили и надо топтать их, как даже враг не топчет врага? Вот я стою перед вами: двадцать раз побывал я в схватках, но ни разу не пролил крови человека иначе, как в пылу битвы; и всё-таки они поймали б меня и повесили, как бездомную собаку, на воротах любого влиятельного человека, который за что-либо зол на меня.
Я ответил, что запрет, наложенный на его имя, и объявление вне закона всех членов его семьи не может не казаться англичанину жестоким и бессмысленным произволом; и, успокоив его немного этими словами, я повторил свое давешнее предложение помочь ему самому, если он пожелает, и его сыновьям устроиться на военную службу за границей. Мак-Грегор сердечно пожал мне руку, задержал меня, пропуская мистера Джарви вперед, — маневр, которому послужила оправданием узкая дорога, — и сказал мне:
— Вы благородный и добрый юноша и, несомненно, умеете уважать чувства человека чести. Но вереск, который я попирал ногами, покуда жил, должен цвести надо мною, когда я умру; сердце мое сожмется и рука ослабеет и поникнет, как папоротник на морозе, если я не буду видеть моих родимых гор; и никакие красоты мира не заменят мне вида вот этих диких утесов и скал, которые нас окружают здесь. А Елена — что станется с нею, когда я ее оставлю, обрекая на новые глумления и жестокости? И как перенесет она разлуку с теми краями, где воспоминания о свершенной мести делают не такой горькой мысль о нанесенных ей обидах? Было время, когда мой Великий Враг, как я его по праву называю, так жестоко меня теснил, что я был вынужден отступить перед силой, сняться со всей семьей и народом с родной земли и перекочевать на время в страну Мак-Коллум Мора; и тогда Елена сложила свой «Плач» о нашем уходе, такой чудесный, что сам Мак-Риммон[243] не сложил бы лучше, такой скорбный и такой жалостный, что у каждого из нас разрывалось сердце, когда мы сидели и слушали: точно кто-то оплакивал мать, породившую его. Слёзы бежали по суровым лицам наших молодцов, когда она пела; и я не соглашусь еще раз причинить ее сердцу такую боль — нет, не соглашусь, хотя бы мне вернули все земли, какими владели когда-либо Мак-Грегоры.
— Но ваши сыновья? — сказал я. — Они в том возрасте, когда ваши соотечественники непрочь бывают повидать свет.
— Я не возражал бы, — сказал Мак-Грегор, — чтоб они попытали счастья на французской или испанской службе, как это в обычае среди шотландцев благородной крови, и вчера ваше предложение показалось мне вполне осуществимым. Но утром, пока вы еще спали, я успел переговорить с его превосходительством.
— Разве он ночевал так близко от нас? — сказал я, и сердце мое взволнованно забилось.
— Ближе, чем вы полагали, — был ответ Мак-Грегора. — Но он, по-видимому, некоторым образом ревнует вас к молодой леди и не хочет, чтоб она с вами виделась, так что, понимаете…
— Для ревности не было повода, — сказал я высокомерно: — я не покушаюсь на то, что принадлежит другому.
— Не обижайтесь понапрасну и не глядите на меня так угрюмо сквозь ваши кудри, точно дикая кошка сквозь заросли плюща. Вы же должны понимать, что он к вам искренно благоволит и доказал это на деле. Из-за этого отчасти и загорелся сейчас наш вереск.[244]
— Вереск загорелся? — повторил я. — Не понимаю, что вы хотите сказать.
— Ну, вы же отлично знаете, — отвечал Мак-Грегор, — что всё зло на земле пошло от женщины и от денег. Я стал относиться с подозрением к вашему двоюродному брату Рэшли Осбальдистону с того самого часа, как он понял, что ему не получить в жены мисс Ди Вернон; и, я думаю, он по этой причине затаил злобу на его превосходительство. Потом вышел еще спор из-за ваших бумаг; а сейчас мы получили прямые доказательства, что, как только его принудили их вернуть, он поскакал в Стирлинг и донес правительству обо всем, что делалось втихомолку среди горцев, да еще прибавил то, чего и не было; потому, конечно, по области и разослан был приказ об аресте его превосходительства с молодою леди и устроена была неожиданно облава на меня. Я нисколько не сомневаюсь, что Рэшли, сговорившись с каким-нибудь сквайром с Низины, подбил злосчастного Морриса (он же вертел им, как хотел) заманить меня в ловушку. Но будь Рэшли Осбальдистон даже последним и лучшим в своем роду — пусть сам сатана перережет мне горло обнаженным палашом, если, встретившись с Рэшли лицом к лицу, мы разойдемся прежде, чем мой кинжал испробует его горячей крови!
Он произнес свою угрозу, зловеще сдвинув брови и положив для большей убедительности руку на кинжал.
— Я почти готов порадоваться всему, что случилось, — сказал я, — если предательство Рэшли действительно предупредит взрыв, подготовленный путем отчаянных и дерзких интриг, в которых он сам, как я давно подозреваю, играл немаловажную роль.
