С такими заверениями во взаимной помощи и неизменной дружбе мы оттолкнулись от берега и взяли курс на юго-западный конец озера, где берет свое начало река Левен. Роб Рой всё еще стоял на скале, от которой отчалила наша лодка, и мы долго видели издали его длинное ружье, развевающийся плед и одинокое перо на шляпе, в те дни отличавшее в горах Шотландии дворянина и воина — тогда как современный вкус украсил головной убор воина-горца целым букетом черных перьев, придав ему сходство с траурным опахалом, какое несут впереди похоронной процессии. Наконец, когда расстояние между нами увеличилось, мы увидели, как друг наш повернулся и медленно пошел вверх по склону горы в сопровождении своей свиты или, скорее, телохранителей.
Мы долгое время плыли молча, тишину нарушала лишь гэльская песня, которую пел один из гребцов, — тихий нестройный напев, переходивший временами в дикий хор, когда песню подхватывали остальные.
Мысли мои были печальны; однако величественный пейзаж действовал на меня как-то успокоительно, и в тот торжественный час мне думалось: будь я католик, я согласился бы жить и умереть отшельником на одном из этих романтических и прекрасных островов, между которыми скользила наша лодка.
Достойный олдермен тоже предался размышлениям, но, как я потом узнал, совсем иного свойства; промолчав битый час, в течение которого мысленно производил необходимые вычисления, он стал вдруг ревностно доказывать мне, что озеро можно осушить и отдать под плуг и борону много сот — да какое там! — много тысяч акров земли, между тем как сейчас от него никакого проку, разве что ловят в нем щуку или окуня.
Из его пространных рассуждений, которыми он «пичкал мой слух, наперекор желудку моего ума», мне запомнилось только, что по его замыслу предполагалось, между прочим, сохранить часть озера, достаточно глубокую и широкую, для нужд водного транспорта, чтобы лихтеры и угольщики так же свободно ходили из Думбартона в Гленфаллох, как из Глазго в Гринок.
Наконец мы подошли к месту нашего причала, по соседству с развалинами древнего замка, — там, где озеро переливает свои избыточные воды в Левен. Здесь нас ожидал уже Дугал с лошадьми. Олдермен составил между тем блестящий план относительно «бездельника», не уступавший его плану осушения озера, — причем в обоих случаях, он, пожалуй, больше сообразовался с предполагаемой пользой, нежели с практической осуществимостью замысла.
— Дугал, — сказал он, — ты славный малый, даром что бездельник, и ты относишься с должным почтением к тем, кто стоит выше тебя. Мне даже жаль тебя, Дугал, потому что при той жизни, какую ты ведешь, с тобой обязательно, рано или поздно, расправятся по способу Джеддартского суда.[247] Мне кажется, что я, как выборный член городского совета и как сын своего отца, декана Никола Джарви, пользуюсь некоторым весом в городском совете и могу намекнуть кому следует, что за другими водятся грехи потяжеле твоих. Так что, я думаю, ты мог бы вернуться с нами в Глазго, и, так как у тебя крепкие плечи, можно было бы тебя определить грузчиком на склад, пока не подвернется что-нибудь получше.
— Я очень обязан вашей чести, — ответил Дугал, — но пусть чёрт перебьет мне ноги, если я по доброй воле пойду на мощеную улицу; меня затащат на Гэллоугейт только на веревке, как было в первый раз.
В самом деле, я узнал впоследствии, что сначала Дугал попал в Глазго как арестант, замешанный в грабеже, но каким-то образом снискал благоволение тюремщика, и тот с несколько самонадеянной доверчивостью оставил его у себя на службе в качестве привратника; эту службу Дугал, насколько известно, нес вполне добросовестно, пока приверженность к своему клану не взяла верх при неожиданном появлении вождя.
Пораженный таким безоговорочным отказом Дугала от соблазнительного предложения, олдермен, повернувшись ко мне, сказал, что «бездельник отроду круглый дурак». Я выразил свою благодарность иным способом, который пришелся Дугалу более по вкусу, — сунул ему в руку несколько гиней. Едва почувствовав на ладони прикосновение золота, он подпрыгнул несколько раз с легкостью дикого козла, выкидывая то одной, то другой ногой такие антраша́,[248] что удивил бы любого французского учителя танцев. Он кинулся к лодке показать гребцам свою награду, и они, получив от него немного денег, разделили его восторг. Потом, как мог бы выразиться торжественный Джон Беньян,[249] «он пошел своею дорогой, и я его больше не видел».
Мы с олдерменом сели на коней и направились в Глазго. Когда скрылось из виду озеро, окруженное великолепным амфитеатром гор, я не сдержался и пылко выразил свои чувства перед красотами природы, хоть и понимал, что такие излияния не встретят сочувствия в мистере Джарви.
