Эти слова повергли бы Оуэна в отчаянье, будь он один, без всякой поддержки, но мой отец при его совершенном знании людей легко определил, что представляет собою Эндру и какова цена его россказням. Но и лишенные всех преувеличений, они не могли не встревожить родительского сердца. Отец решил выехать на место и лично, посредством переговоров или выкупа, добиться моего освобождения. До глубокой ночи просидел он с Оуэном, подготовляя срочные письма и разбирая дела, которые клерк должен был выполнить в его отсутствие. Вот почему я застал их бодрствующими в этот поздний час.
Мы разошлись еще не скоро, и, слишком возбужденный, чтобы долго спать, я наутро поднялся рано. Эндру, как ревностный слуга, явился к церемониалу одевания, но своим видом напоминал уже не воронье пугало, в какое он был превращен у Аберфойла, а скорее распорядителя похорон в приличном траурном костюме. Только после настойчивых расспросов (шельмец прикидывался, будто не так меня понимает) я выяснил, что он «счел уместным надеть траур в предвидении невозвратимой утраты»; а так как торговец, у которого он купил костюм, не захотел принять заказ обратно и так как его собственное одеяние частью изодралось, частью же было расхищено на службе у моей чести, то, конечно же, я и мой почтенный отец, «которого провидение благословило средствами, не допустят, чтобы несчастный малый потерпел из-за них убыток; смена платья не великое дело для Осбальдистонов (поблагодарим за это господа!), особенно когда в ней нуждается старый и преданный слуга их дома».
Так как Эндру был отчасти прав в своей жалобе, что потерпел убытки на господской службе, уловка ему удалась; и он продолжал расхаживать в своем приличном траурном костюме, с касторовой шляпой и прочими принадлежностями — в знак скорби о господине, который был жив и здоров.
Первой заботой моего отца, когда он встал, было навестить мистера Джарви и в кратких, но выразительных словах принести ему искреннюю благодарность за его доброту. Он разъяснил ему изменившееся положение своих дел и предложил на выгодных и лестных условиях ту часть представительства от его фирмы в городе Глазго, которая до сих пор возлагалась на господ Мак-Витти и Компания. Олдермен сердечно поздравил моего отца и Оуэна со счастливой переменой в их делах, но отнюдь не счел нужным отрицать услуг, оказанных им фирме в такую минуту, когда ее положение представлялось совсем иным; он поступил лишь так, сказал он, как хотел бы, чтобы с ним поступали другие; что же касается расширения представительства, то он принимает его с благодарностью и с чистой совестью: если бы Мак-Витти и Компания повели себя как порядочные люди, — пояснил олдермен, — то он нашел бы неудобным забегать перед ними вперед и оттирать их от порога; но они поступили недостойно, так пусть же теперь терпят убытки.
Затем олдермен оттащил меня за рукав в сторону и, еще раз сердечно пожелав мне счастья, добавил несколько смущенным тоном:
— Я очень хотел бы, мистер Фрэнсис, чтобы здесь как можно меньше было разговоров о странных вещах, которые мы там видели. Не стоит нигде рассказывать — разве что перед судебным следствием — об ужасном деле с Моррисом; и члены городского совета, верно, нашли бы, что представителю их корпорации не к лицу драться с какими-то жалкими горцами и прожигать им пледы. А главное — хоть у меня вполне приличная и почтенная наружность, когда на мне всё в порядке, боюсь, что я представлял собою довольно жалкое зрелище, когда, без шляпы, без парика, повис на фалдах, точно кошка или плащ, накинутый на вешалку. Олдермен Грэхем, узнай он про эту историю, сживет меня со свету.
Я не удержался от улыбки, вспомнив, какой вид был тогда у почтенного олдермена, хотя в свое время мне при этом зрелище было совсем не до смеха. Добродушный купец был немного смущен, но тоже улыбнулся и покачал головой:
— Понимаю, понимаю. Но покажите себя хорошим другом и ничего об этом не рассказывайте; да велите этому хвастливому, самонадеянному, наглому болтуну, вашему слуге, чтоб и он ничего не говорил. Никто ничего не должен знать об этом, даже милая девушка Матти, а то разговорам не будет конца.
Этот страх оказаться смешным в глазах людей, сильно его угнетавший, несколько рассеялся, когда я сообщил ему, что отец мой намерен немедленно уехать из Глазго. В самом деле, нам сейчас незачем было оставаться здесь, раз наиболее ценная часть бумаг, похищенных Рэшли, была возвращена. Ту же часть ценностей, которые Рэшли успел реализовать и потратить на свои личные нужды и на политические интриги, нельзя было вернуть иным путем, как только судебным преследованием, уже начатым и подвигавшимся, по уверению наших юристов, со всею возможною скоростью.
