Только что успел я оглядеться в этой обстановке, как в зал с шумом и гомоном ворвалось человек двенадцать слуг в синих ливреях; они больше, казалось, старались наставлять друг друга, чем выполнять свои обязанности. Одни подкидывали дрова в огонь, который ревел, полыхал и вздымал клубы дыма в огромной печи с такою большой топкой, что под ее просторным сводом примостилась каменная скамья; по карнизу же ее лепились, наподобие доски камина, тяжелые архитектурные украшения: геральдические чудовища, вызванные к жизни резцом какого-нибудь нортумберлендского ваятеля, щерились и выгибали спины в красном песчанике, ныне отполированном дымом столетий. Другие из этих старозаветных прислужников тащили громадные дымящиеся блюда, на которых горой лежали сытные кушанья; третьи несли бокалы, графины, бутылки, даже бочонки с напитками. Все они топотали, спотыкались друг о друга, сновали, толкались, падали, точно нарочно стараясь с наибольшей суетой сделать как можно меньше дела. Когда, наконец, после многообразных усилий обед был подан, «нестройный глас людей и псов», щелканье арапников (долженствовавшее устрашить последних), громкий говор, шаги, отбиваемые тяжелыми сапогами на толстых каблуках, громоподобные, как поступь статуи в «Festin de Pierre»,[50] возвестили о прибытии тех, ради кого совершены были приготовления. С наступлением критической минуты суматоха среди слуг не только не уменьшилась, но даже увеличилась, — одни поторапливали, другие кричали, что надо подождать; те увещевали расступиться и очистить дорогу сэру Гильдебранду и молодым сквайрам, эти, напротив, звали стать цепью вокруг стола и загородить дорогу; те орали, что нужно открыть, эти — что лучше закрыть двустворчатую дверь, соединявшую зал, как я узнал позднее, с соседним помещением — чем-то вроде галлереи, отделанной черной панелью. Дверь, наконец, распахнулась, и в зал ворвались псы и люди — восемь гончих, капеллан, деревенский лекарь, шесть моих двоюродных братьев и мой дядя.
Идут, идут! Трясется свод
От грома голосов. И вот —
Обличием многообразны,
В кирасах, разных, в шлемах разных
Шагают, полные гордыни и соблазна.
Если сэр Гильдебранд Осбальдистон не спешил приветствовать своего племянника, о приезде которого его, несомненно, давно известили, он мог сослаться в свое оправдание на важные причины.
— Я бы вышел к тебе раньше, дружок, — воскликнул он, сердечно со мною поздоровавшись и крепко пожав мне руку, — но должен был сперва присмотреть, как загоняют собак. Добро пожаловать в Осбальдистон-Холл! Знакомься со своими двоюродными братьями: это — Перси, это — Торни, это — Джон; а это — Дик, Уилфред и… стой, где ж Рэшли? Ага, вот и он! Отодвинь-ка, Торни, свое длинное туловище и дай поглядеть на брата. Изволь — твой двоюродный брат Рэшли. Итак, твой отец вспомнил, наконец, о старом замке и о старом сэре Гильдебранде — что ж, лучше поздно, чем никогда. Добро пожаловать, дружок, вот и всё… Но где ж моя маленькая Ди? Ага, вот она идет. Это моя племянница. Ди — дочь моего шурина, самая красивая девушка у нас на севере, — кого ни взять, ни одна здесь с нею не сравнится. Ну, а теперь за стол, пока не простыло жаркое.
