Чтобы составить представление о лице, произнесшем эту речь, вы должны вообразить себе, мой милый Трешам, человека лет шестидесяти, в охотничьем кафтане, некогда богато расшитом, но утратившем свой блеск в ноябрьских и декабрьских бурях. Сэр Гильдебранд, несмотря на резкость его теперешних манер, вращался в былые годы при дворе и живал в королевском лагере; до революции он занимал высокую должность при армии, стоявшей под Гаунслоу-Гитом, а затем, очевидно, как католик, получил титул «сэра» от несчастного, окруженного дурными советниками Якова II. Но мечты сэра Гильдебранда о дальнейшем продвижении, если и были они у него, угасли при перевороте, свергнувшем его покровителя с престола, и с той поры он жил уединенной жизнью в родовом поместье. При своем деревенском облике сэр Гильдебранд во многом сохранил черты джентльмена, и среди своих сыновей он выделялся, как обломок коринфской колонны — пусть обитой и замшелой — среди неотесанных каменных глыб в Стонхендже[52]или в другом каком-нибудь друидическом храме. Сыновья и впрямь похожи были на тяжелые неотесанные глыбы. Высокие, крепкие, благообразные, все пятеро старших, казалось, были лишены как прометеевой искры ума, так и внешнего изящества и лоска, которые у воспитанного человека скрадывают иногда недостаток умственного развития. Казалось, самыми ценными их нравственными качествами были благодушие и довольство своей жизнью, отражавшиеся в их тяжелых чертах, и всё честолюбие их было направлено к утверждению своей славы искусных звероловов. По внешнему виду силач Персиваль, силач Торнклиф, силачи Джон, Ричард и Уилфред Осбальдистоны не более рознились между собою, чем, по свидетельству поэта, силач Гиас и силач Клоант.[53]
Зато, создавая Рэшли Осбальдистона, госпожа природа пожелала, видно, вознаградить себя за такое однообразие, столь несвойственное ее творениям: лицом и манерами, а также, как я узнал впоследствии, характером и дарованиями он был до странности непохож не только на своих братьев, но и на большинство людей, каких знавал я до той поры. Если Перси, Горни и компания поочередно кивали головой, ухмылялись и выдвигали скорее плечо, чем руку, по мере того как отец представлял их новому родственнику, — Рэшли выступил вперед и приветствовал мое прибытие в старый замок Осбальдистонов со всей учтивостью светского человека. Внешность не располагала в его пользу. Он был мал ростом, тогда как братья его казались потомками Енака;[54] и в то время как они отличались редкой статностью, Рэшли, при большой физической силе, был кособок, голова сидела у него на короткой бычьей шее, и вследствие повреждения, полученного в раннем детстве, в его походке чувствовалась какая-то неправильность, столь похожая на хромоту, что это, как подозревали многие, служило прямым препятствием к его посвящению в сан: римско-католическая церковь, как известно, не допускает в ряды своего духовенства людей, страдающих телесными недостатками. Другие, однако, приписывали этот недочет просто плохой выправке и утверждали, что это не могло помешать младшему Осбальдистону сделаться священником.
Лицо Рэшли было таково, что, раз его увидев, мы напрасно старались бы его забыть, — оно врезалось в память, пробуждая мучительное любопытство, хотя и вызывало в нас неприязнь и даже отвращение. Это впечатление, очень сильное, зависело, если разобраться, не от безобразия его лица, — черты его, хоть и неправильные, были нисколько не грубы, а проницательные темные глаза под косматыми бровями не позволяли назвать это лицо просто некрасивым; но в глазах его таилось выражение хитрости и коварства, а при определенных поводах, и злости, умеряемой осторожностью, — злости, которую природа сделала явной для каждого рядового физиономиста, — может быть, с тем же намерением, с каким надела она гремучие кольца на хвост ядовитой змее. Как бы в вознаграждение за такую невыгодную внешность, Рэшли Осбальдистон был наделен самым мягким голосом, самым звучным, сочным и богатым, какой только мне доводилось слышать, и подлинным даром красноречия, чтобы этот тонкий инструмент не пропадал напрасно. Едва успел Рэшли договорить первую фразу приветствия, как я уже мысленно согласился с мисс Вернон, что мой новый родственник мгновенно покорил бы любую женщину, если бы она могла судить о нем только по слуху. Он хотел уже сесть со мною рядом за стол, но мисс Вернон, которая, как единственная женщина в семье, полновластно распоряжалась в таких делах, поспешила посадить меня между собою и Торнклифом; я, понятно, не стал возражать против этого приятного соседства.
— Мне нужно с вами поговорить, — сказала она, — и я нарочно посадила между вами и Рэшли честного Торни. Он послужит
покуда я — первая, с кем вы познакомились в этой блещущей умом семье, — расспрошу вас, как мы вам понравились.
— Очень затруднительный вопрос, мисс Вернон, если принять в соображение, как мало времени провел я в Осбальдистон-Холле.
