— Извините, ваша честь, — сказал мистер Джобсон, успевший за этот короткий срок, пока длился наш разговор, принести чернильницу и очинить перо, — поскольку дело идет о тяжком преступлении и джентльмену, видимо, не терпится, лицо, обвиненное в действиях contra pacem domini regis[71]…
— К чёрту доминия регис! — сказал с раздражением судья. — Надеюсь, эти слова не составляют государственной измены. Но, право, можно взбеситься, когда тебя так донимают! Дадут ли мне отдохнуть хоть минуту от арестов, приказов, обвинительных актов, порук, заключений, дознаний? Заявляю вам, мистер Джобсон, что я в один из ближайших дней пошлю к дьяволу и вас и звание судьи.
— Ваша честь, несомненно, вспомнит, каким достоинством облечена эта должность, должность одного из quorum[72] и custos rotulorum,[73] о которой сэр Эдвард Кок мудро сказал: «Весь христианский мир не имеет ей подобной, а потому да исполняется она добросовестно».
— Ладно! — сказал судья, несколько успокоенный этим панегириком своему званию, и остаток своего недовольства утопил в огромном кубке вина. — Приступим к разбирательству и постараемся поскорее свалить дело с плеч. Скажите нам, сэр, — вы, Моррис, вы, рыцарь печального образа, — скажите, признаёте ли вы в мистере Фрэнсисе Осбальдистоне того джентльмена, на которого вы возводите обвинение, как на соучастника грабежа?
— Я, сэр? — возразил Моррис, всё еще не оправившийся от испуга. — Никакого обвинения я не возвожу; я ничего не могу сказать против джентльмена.
— Тогда мы прекращаем обсуждение вашей жалобы, сэр, и делу конец. Без хлопот. Подвиньте-ка бутылку. Угощайтесь, мистер Осбальдистон!
Джобсон, однако, решил, что Моррис так легко не выпутается.
— Как же так, мистер Моррис! Тут у меня ваше собственное заявление, чернила еще не просохли, — а вы так позорно берете его назад!
— Почем я знаю, — дрожащим голосом пробормотал обвинитель, — сколько еще негодяев укрывается в сенях и готово ему помочь? Я читал о таких случаях у Джонсона в «Жизнеописаниях разбойников». Того и гляди, раскроется дверь…
Дверь действительно раскрылась, и вошла Диана Вернон.
— Хорошие у вас порядки, судья, — не видать и не слыхать ни одного слуги.
— А! — воскликнул судья, поднимаясь с несвойственной ему живостью, которая показывала, что в служении Фемиде и Комосу[74] он не настолько отяжелел, чтобы забыть поклонение красоте. — Вот и она! Ди Вернон, нежный вереск Чивиота, цветок пограничного края, приходит поглядеть, как ведет свой дом старый холостяк? «Привет тебе, дева, как в мае цветам!»
— У вас прекрасный, открытый, гостеприимный дом, судья, но надо признать — посетитель напрасно стал бы здесь звать прислугу.
— Ах, подлецы! Все разбежались, сообразив, что часа два я их тревожить не буду. Жаль, что вы не пришли пораньше. Ваш двоюродный брат Рэшли отобедал со мною и сбежал, как трус, после первой бутылки. Но вы-то не обедали; сейчас распоряжусь, и нам живо подадут что-нибудь приятное для леди, — что-нибудь легкое и нежное, как вы сами.
— Меня сейчас соблазнила бы и сухая корка, — ответила мисс Вернон: — я сегодня в седле с раннего утра. Но я не могу долго у вас оставаться, судья. Я приехала сюда с моим кузеном, Фрэнком Осбальдистоном, которого вы видите здесь, и я должна проводить его обратно в замок, не то он заблудится у нас в открытом поле.
— Фью! Так вот откуда ветер! — сказал судья:
Нам, старикам, не на что, значит, надеяться, моя нежная роза пустыни?
— Не на что, сквайр Инглвуд; но если вы окажетесь добрым судьей, быстро разберете дело Фрэнка и отпустите нас домой, я на той неделе привезу к вам дядю, и вы, надеюсь, угостите нас отменным обедом.
— Не сомневайтесь, жемчужина Тайна…[75] По чести, моя девочка, я не завидую молодым людям, когда они несутся верхом сломя голову, — но как увижу вас, тут меня разбирает зависть к ним. Так вы просите не задерживать вас? Я вполне удовлетворен объяснениями мистера Фрэнсиса Осбальдистона; здесь просто недоразумение, которое мы разрешим как-нибудь на досуге.
— Простите, сэр, — сказал я, — но я еще не слышал, в чем сущность обвинения.
— Да, сэр, — подхватил секретарь, который при появлении мисс Вернон отчаялся чего-нибудь добиться, но сразу осмелел и приготовился к новому натиску, встретив поддержку с той стороны, откуда он ее никак не ждал. — Вспомним слова Дальтона: «Если кто заподозрен в преступлении, он не должен быть освобожден по чьему бы то ни было заступничеству, но может только быть отпущен на поруки или же взят под стражу с уплатой секретарю мирового судьи установленной суммы в залог или же на иждивение».
Судья, припертый к стене, согласился, наконец, кратко объяснить мне суть дела.
