— А кроме того, и прежде всего, — продолжал Джобсон, — скажу вам в предуведомление: вы, Диана Вернон, девица, не будучи femme couverte,[85] но будучи зато осужденной католичкой, отказывающейся от присяги, обязаны отправиться в свое жилище, притом наикратчайшей дорогой, дабы не пало на вас обвинение в государственной измене; и вы должны для переправы через воду добросовестно искать общественных паромов и не задерживаться там долее, как на время одного отлива и прилива; а если в том месте вы не найдете парома, то вы должны ежедневно входить в воду по колена, пытаясь перейти вброд.
— Это, как я понимаю, нечто вроде епитимьи, налагаемой на меня протестантами за мои католические заблуждения, — рассмеялась мисс Вернон. — Хорошо. Благодарю вас за справку, мистер Джобсон. Помчусь домой как можно быстрее и впредь постараюсь быть хорошей домоправительницей. Доброй ночи, дорогой мой мистер Джобсон, светлое зерцало канцелярской учтивости!
— Доброй ночи, сударыня. Помните: с законами не шутят.
И мы разъехались в разные стороны.
— Поехал строить дальше свои козни, — сказала мисс Вернон, оглядываясь на него. — Как это грустно, что родовитые люди, люди с положением и состоянием, должны терпеть чиновничью наглость какого-то презренного проныры только потому, что они верят так, как верил весь крещеный мир сто с небольшим лет тому назад, ибо во всяком случае нельзя не признать за нашей католической верой преимущества древности.
— У меня было сильное искушение проломить негодяю череп, — ответил я.
— Вы поступили бы как опрометчивый юнец, — сказала мисс Вернон. — И всё же, будь моя собственная рука хоть на унцию потяжелее, я, конечно, дала б ему почувствовать ее вес! Не подумайте, что я жалуюсь, но есть три вещи, за которые меня бы следовало пожалеть, если бы кто-нибудь счел меня достойной сострадания.
— Какие же это три вещи, мисс Вернон, разрешите спросить?
— А вы обещаете отнестись ко мне с искренним сочувствием, если я скажу?
— Конечно. Неужели вы сомневаетесь? — ответил я и подъехал к ней ближе, произнося эти слова тоном глубокого участия, которого и не пытался скрыть.
— Ну, хорошо: соблазнительно, когда тебя жалеют! Так вот мои три беды: во-первых, я девушка, а не юноша, и меня заперли бы в сумасшедший дом, вздумай я совершить хоть половину того, что хочу; а между тем, если б я пользовалась вашим счастливым преимуществом делать всё, что вам угодно, мир сходил бы с ума, подражая мне и восторгаясь мною.
— В этом я не могу вам посочувствовать, — отвечал я: — это несчастье настолько общее, что его разделяет с вами половина человеческого рода, другая же половина…
— Пользуется настолько лучшим положением, что ревниво оберегает свои прерогативы, — перебила меня мисс Вернон. — Я забыла, что вы заинтересованная сторона. Нет, — добавила она, видя, что я собираюсь возразить, — ваша мягкая улыбка предназначена быть предисловием к очень изящному комплименту относительно особых преимуществ, коими наслаждаются друзья и родственники Ди Вернон, благодаря тому, что она принадлежит от рождения к их илотам.[86] Не тратьте даром слов, мой добрый друг; посмотрим, не удастся ли нам прийти к соглашению по второму пункту моего иска к судьбе, как выразился бы наш любезный крючкотвор. Я исповедую старую веру, принадлежу к гонимой секте и не только не пользуюсь уважением за свою набожность, как всякая добропорядочная девушка, но мой добрый друг судья Инглвуд может посадить меня в исправительный дом только за то, что я не отступилась от веры моих предков; посадить и сказать, как сказал старый Пемброк уилтонской аббатисе,[87] захватив ее монастырь и земли: «Ступай и пряди пряжу, старая ведьма, — пряди пряжу».
— Это зло можно излечить, — сказал я, торжественно. — Обратитесь к кому-либо из наших ученых богословов или спросите ваш собственный светлый разум, мисс Вернон, — и я уверен, особенности, отличающие нашу религию от той, в которой вы воспитаны…
— Ни слова! — сказала Диана и приложила палец к губам. — Ни слова больше! Изменить вере моих славных предков? Это для меня то же, что для мужчины изменить своему знамени во время битвы, когда оно дрогнуло под натиском врага, и перейти малодушным наймитом на сторону победившего противника.
— Я уважаю ваше мужество, мисс Вернон, а неприятности, которым оно вас подвергает, — о них я могу сказать лишь одно: раны, которые мы сами себе наносим по велению совести, заключают в себе целительный бальзам.
— Да, и всё же они горят и причиняют боль. Но я вижу, то, что мне придется мять коноплю или прясть изо льна чудесную суровую нитку, так же мало трогает ваше черствое сердце, как то, что я осуждена носить прическу и чепец вместо забрала и кокарды; я лучше воздержусь от напрасного труда называть вам третью причину моих страданий.
