— Принесите обед мне и мистеру Осбальдистону в библиотеку, — сказала мисс Вернон слуге. — Я должна сжалиться над вами, — добавила она, обратившись ко мне, — и позаботиться, чтоб вы не умерли с голода в этом дворце обжорства, хотя мне, пожалуй, и не следовало бы открывать вам свое прибежище. Библиотека — моя берлога, единственный уголок в замке, где я могу укрыться от племени орангутангов, от моих двоюродных братьев. Они не осмеливаются туда заглядывать, я думаю, из страха, что старые фолианты упадут с полки и проломят им черепа: иного действия книги не могут оказать на их головы. Итак, идите за мной.
Я проследовал за нею по прихожей и гостиной, по сводчатому коридору и витой лестнице, пока, наконец, мы не добрались до комнаты, куда она распорядилась подать нам обед.
Есть уголок, в просторном доме том,
Забытый всеми, он лишь ей знаком;
Там ниши темные и полок ряд
Отраду для души тоскующей таят.
Библиотека Осбальдистон-Холла была мрачной комнатой, где старинные дубовые полки гнулись под грузом тяжелых фолиантов, столь милых семнадцатому столетию; мы же, так сказать, извлекли из них с помощью перегонки материал для наших in-quarto, in-octavo, а наши сыновья, быть может, превзойдут нас в легкомыслии и дальнейшей перегонкой сведут их к duodecimo[88] и к небольшим брошюрам. Здесь были классики, книги по древней и европейской истории, но главным образом — по богословию. Содержались они в беспорядке. Долгие годы в библиотеку никто не заходил, кроме священников, сменявших друг друга в должности капеллана при замке, пока пристрастие Рэшли к чтению не побудило его нарушить покой достопочтенных пауков, затянувших книжные полки гобеленами своей работы. Поскольку Рэшли готовился к духовному званию, его поведение показалось отцу не столь странным, как если бы подобную наклонность проявил кто-либо из прочих его сыновей; так что сэр Гильдебранд разрешил произвести в библиотеке некоторые переделки и превратить ее в жилую комнату. Всё же в этом просторном помещении чувствовалась обветшалость, явная и неуютная, — признак небрежения, от которого его не могли уберечь собранные в этих стенах сокровища знаний. Изорванные в клочья обои; полки, тронутые червоточиной; большие, неуклюжие, но шаткие столы, конторки и стулья; ржавая решётка в камине, который редко баловали дровами или каменным углем, — всё выдавало презрение владетелей Осбальдистон-Холла к науке и книгам.
— Это место покажется вам, пожалуй, довольно унылым? — сказала Диана, когда я обвел взглядом запущенный зал. — Но мне оно представляется маленьким раем, потому что оно мое и здесь я не боюсь никаких вторжений; раньше, покуда мы были друзьями, я владела им совместно с Рэшли.
— А теперь вы больше не друзья? — задал я вполне естественный вопрос.
Она мгновенно приложила указательный палец к ямочке на подбородке и лукаво взглянула на меня, как бы запрещая вопрос.
— Мы остаемся союзниками, — продолжала она, — и связаны, как две союзные державы, обоюдными интересами; но, боюсь, наш союзный договор, как это нередко бывает, оказался более стойким, чем то дружественное расположение, которым он порожден. Во всяком случае мы теперь меньше времени проводим вместе, и когда Рэшли входит в одну дверь, я выхожу в другую. Таким образом, убедившись, что нам вдвоем в этом помещении тесно, как оно ни просторно на вид, он великодушно отступился в мою пользу от своих прав, — тем более, что обстоятельства часто отзывают его из замка. Так что теперь я стараюсь продолжать одна те занятия, в которых прежде он был моим руководителем.
— В чем же состоят эти занятия, если позволите спросить?
— Позволю, и не опасайтесь, что опять приложу палец к подбородку. Самые любимые мои предметы — естественные науки и история; но я изучаю также поэзию и древних авторов.
— Древних? Вы их читаете в подлиннике?
— Непременно. Рэшли, обладая сам значительными знаниями, выучил меня греческому и латыни и многим языкам современной Европы. Смею вас уверить, на мое воспитание положено немало трудов, хоть я и не умею вышивать ни гладью, ни крестом, не умею готовить пуддинг и не обучена «ни одному полезному делу на свете», как соизволила выразиться на мой счет толстая жена викария. Что ж, ее замечание столь же справедливо, сколь изящно, вежливо и доброжелательно.
— А кто установил для вас предметы занятий — Рэшли или вы сами, мисс Вернон? — спросил я.
