— Вы несправедливы к самому себе, — сказала моя безжалостная наставница. — По всему, что я видела и что слышала от людей, вы в течение одного вечера счастливо успели проявить во всем блеске разнообразные и непревзойденные достоинства, отличающие ваших многочисленных братьев: кроткое великодушие доброжелательного Рэшли, воздержанность Перси, холодное мужество Торнклифа, искусство Джона в натаскивании собак, наклонность Дика по каждому поводу биться об заклад, — и всё это представлено, мистер Фрэнсис, в едином вашем лице; в выборе же времени, места и обстоятельств вы показали вкус и проницательность, достойные мудрого Уилфреда.
— Сжальтесь, мисс Вернон, — сказал я, так как, сознаюсь, отповедь казалась мне не более суровой, чем я заслужил своим поступком, особенно если принять во внимание, от кого она исходила, — и простите, если я сошлюсь в извинение безрассудств, которыми редко грешу, на обычаи этого дома и края. Я далек от того, чтобы их одобрять, но, по свидетельству Шекспира, доброе вино — хороший приятель, и каждый живой человек может иногда подпасть под его влияние.
— Да, мистер Фрэнсис, но Шекспир вкладывает эту апологию и панегирик в уста величайшего негодяя, изображенного его пером. Однако я не стану злоупотреблять возможностью, доставленной мне вашей цитатой, и не обрушусь на вас теми доводами, какими злосчастный Кассио отвечает искусителю Яго. Я хочу только дать вам понять, что в замке есть человек, которому всё-таки обидно видеть, как способный, подающий надежды юноша готов погрязнуть в болоте, в которое каждый вечер окунаются обитатели этого дома.
— Я только набрал воды в сапоги, уверяю вас, мисс Вернон, и зловоние тины сразу отбило у меня охоту сделать хоть шаг дальше.
— Мудрое решение, — ответила мисс Вернон, — если вы твердо на нем стоите. Но то, что я слышала, меня глубоко огорчило, и я заговорила о вашем деле прежде, чем о своем. Вчера за обедом вы держались со мною так странно, точно вам сообщили обо мне нечто унизившее меня в вашем мнении. Разрешите же спросить: что вам было сказано?
Я был ошеломлен. Вопрос поставлен был с резкой прямотой, как мог бы обратиться джентльмен к джентльмену, добродушно, но решительно требуя объяснений некоторым сторонам его поведения, и был совершенно чужд тех недомолвок, околичностей, смягчений, иносказаний, какими сопровождаются обычно объяснения между лицами разного пола в высших кругах общества.
Итак, я был в полном замешательстве; меня неотступно терзала мысль, что сообщения Рэшли, если даже и верить им, должны были только пробудить во мне жалость к мисс Вернон, но никак не мелочную злобу; и, если бы даже они представлялись самым лучшим оправданием моей вины, мне было бы крайне затруднительно высказать слова, которые, конечно, не могли не оскорбить самолюбия мисс Вернон. Видя, что я колеблюсь, она продолжала в несколько более настойчивом, но всё еще сдержанном и учтивом тоне:
— Надеюсь, мистер Осбальдистон не оспаривает моего права требовать объяснений? У меня нет близкого человека, который мог бы заступиться за меня, поэтому мне должно быть позволено сделать это самой.
Я неубедительно пытался объяснить свое грубое поведение дурным расположением духа и неприятными письмами из Лондона. Мисс Вернон, предоставив мне возможность исчерпать все оправдания и честно запутаться в них, внимательно слушала меня с улыбкой полного недоверия.
— А теперь, мистер Фрэнсис, когда вы покончили с прологом к вашему извинению, неуклюжим, как все прологи, будьте любезны раздвинуть занавес и показать мне то, что мне желательно увидеть. Словом, сообщите, что говорил обо мне Рэшли, ибо он главный механик и первый изобретатель всех интриг в Осбальдистонском замке.
— Но, допуская даже, что мне есть что сообщить, мисс Вернон, как осудите вы того, кто выдает тайны одного союзника другому? Рэшли, как вы сами заявили, остается вашим союзником, хотя он и утратил вашу дружбу.
— Я не терплю увиливания и не склонна шутить в таком деле. Рэшли не может, не должен, не смеет вести обо мне, Диане Вернон, такие речи, которые нельзя мне передать, когда я того прошу. Совершенно верно, что в некоторых делах нас связывают тайна и взаимное доверие; но то, что он сообщил вам, не могло их касаться, и к моей личности они не имеют никакого отношения.
К этому времени я уже оправился от замешательства и быстро принял решение не раскрывать того, что доверительно поведал мне Рэшли. Мне казалось недостойным передавать частный разговор. «Мне, — подумал я, — на пользу это не послужит, а Диане Вернон несомненно причинит большую боль». Итак, я ответил с глубокой серьезностью, что между мною и мистером Рэшли Осбальдистоном «имел место легкий разговор о семейном положении обитателей замка», и заявил, что при этом не было сказано ничего такого, что бросало бы тень лично на нее; но добавил, что я, как джентльмен, не считаю возможным углубляться в более подробную передачу частного разговора.
Она встала с вдохновенным видом Камиллы,[111] готовой ринуться в битву.
