Я вышел из библиотеки, но не для того, чтобы догнать охотников. Я чувствовал, что мне необходимо прогуляться в одиночестве и успокоиться, прежде чем я смогу решиться на новую встречу с Рэшли, — теперь, когда предо мною так неожиданно раскрылись во всей мерзости его низкие цели. В семье Дюбура (он был убежденным реформатором) я наслушался рассказов о католических священниках, о том, как они, злоупотребляя дружбой, гостеприимством и самыми святыми узами, удовлетворяют те греховные страсти, отказ от которых предписан им их саном. Но эта обдуманная система: взяться за воспитание одинокой сироты, девушки благородного происхождения, так тесно связанной с его собственной семьей, — с коварным расчетом обольстить ее впоследствии, — система, которую мне сейчас подробно изложила с таким искренним и чистым возмущением сама намеченная жертва… Замысел этот казался мне гнуснее всего, что мне рассказывали в Бордо, и я чувствовал, что мне будет крайне трудно при встрече с Рэшли скрыть отвращение, которое он мне внушал. Между тем скрывать его было необходимо, не только по причине загадочного предостережения, сделанного Дианой, но и потому, что у меня в действительности не было прямого повода для ссоры с двоюродным братом.
Поэтому я решил: пока мы с Рэшли живем в одной семье, платить ему за его лицемерие, насколько это возможно, той же монетой; когда же он уедет в Лондон, написать о нем Оуэну и дать такую характеристику моему заместителю, чтобы старик по крайней мере держался с ним настороже, оберегая интересы моего отца. Для человека, подобного Рэшли, жадность и честолюбие имеют такую же, если не большую, притягательность, как и беззаконное наслаждение; его энергичный характер, его умение выставлять себя благородной натурой легко могли вызвать к нему большое доверие, и не было никакой уверенности, что честность или благодарность не позволят ему употребить это доверие во зло. Задача была не из легких, особенно в моем настоящем положении: моему предостережению могли не поверить, объяснив его завистью к сопернику, заступившему мое место в доме моего отца. Всё же я считал необходимым написать такое письмо и предоставить Оуэну, который был, по-своему, осторожен, умен и осмотрителен, сделать должные выводы из моего сообщения об истинном облике Рэшли. Итак, письмо было написано, и я при первом удобном случае отправил его на почту.
При встрече с Рэшли я убедился, что он, как и я, намерен держаться от меня на известном расстоянии, избегая всякого повода к столкновению. Он, вероятно, подозревал, что в разговоре со мною мисс Вернон отозвалась о нем неблагоприятно, хотя не мог предположить, что она раскрыла мне его злодейские замыслы. Итак, мы оба проявляли сдержанность и беседовали между собою лишь о безразличных предметах. Впрочем, он прожил в Осбальдистоне еще лишь несколько дней, и за это время я, наблюдая за ним, подметил только два обстоятельства. Во-первых, его сильный, деятельный ум с удивительной быстротой, почти интуитивно, схватывал и усваивал первоначальные знания, необходимые ему на его новом поприще, к которому он усердно готовился; при случае он выставлял передо мною свои успехи, как будто похваляясь, как легко оказалось для него поднять ту ношу, которую я отказался нести, потому что для меня это было слишком скучно или слишком трудно. Другим удивительным обстоятельством было то, что, несмотря на выдвинутые мисс Вернон против Рэшли жестокие обвинения, она неоднократно вела с ним длинные разговоры наедине, хотя на людях они держались друг с другом так же натянуто, как и раньше.
Когда наступил день отъезда Рэшли, баронет равнодушно простился с сыном, братья же едва скрывали свой восторг — точно школьники, которые видят, что учитель уезжает в отпуск, и втихомолку радуются, не смея открыто показать свою радость; что касается меня, я был холодно-вежлив. Когда Рэшли подошел к мисс Вернон и обратился к ней с прощальным приветствием, она откинула назад голову с видом высокомерного презрения, но всё же протянула руку и промолвила:
— Прощайте, Рэшли! Да вознаградит вас бог за добро, какое вы сделали, и да простит вам зло, которое вы замышляли.
— Аминь, моя прелестная кузина! — ответил Рэшли тоном кроткой святости, подобающим, подумал я, ученику иезуитов. — Счастлив тот, чьи добрые намерения принесли плоды в делах и чьи злые замыслы погибли в цвету.
Таковы были его прощальные слова.
— Законченный лицемер! — сказала мне мисс Вернон, когда за ним затворилась дверь. — Как может иногда то, что мы больше всего презираем и ненавидим, принять внешний облик того, что мы больше всего почитаем!
