— Я говорила вам в шутку, — сказала она, — что ненавижу комплименты; теперь я говорю вам всерьез, что не прошу участия и презираю утешение. Что легло мне на плечи — я вынесла. Что предстоит нести — снесу, как смогу; никакие слова сострадания ни на волос не облегчат рабу его ношу. Есть на свете лишь один человек, который мог бы мне помочь, но он предпочел еще более отягчить мое положение, — это Рэшли Осбальдистон. Да! Было время, когда я способна была его полюбить. Но, великий боже! С какою целью втерся он в доверие к такому одинокому существу! И как настойчиво преследовал он эту цель из года в год, ни разу не прислушавшись к голосу совести или сострадания. Ради чего обращал он в яд ту пищу, что сам предлагал моему уму? Милосердное провидение! Что ждало бы меня в этом мире и в будущем! Я погибла бы телом и душой, если бы поддалась козням этого законченного негодяя!
Пораженный коварством этого обдуманного предательства, которое она раскрыла предо мною, я вскочил со стула и, не помня себя, положил руку на эфес шпаги; я готов был уже броситься вон из комнаты и разыскать того, на кого должно было излиться мое справедливое негодование. Чуть дыша, остановив на мне взор, в котором гнев и презрение сменились сильнейшей тревогой, мисс Вернон ринулась вперед, преграждая мне дорогу к двери.
— Стойте! — сказала она. — Стойте! Как ни справедливо ваше возмущение, вы и наполовину не знаете тайн этой страшной тюрьмы. — Она тревожно обвела глазами комнату и понизила голос почти до шёпота. — Жизнь его заколдована; вы не можете на него напасть, не подвергнув опасности и другие жизни, не навлекши множества бедствий на других. Иначе в час справедливого возмездия он бы давно погиб — хотя бы от моей слабой руки. Я сказала вам, — промолвила она, снова указывая мне на стул, — что не нуждаюсь в утешителе; добавлю теперь, что и мстителя мне не нужно.
Я машинально опустился на стул, раздумывая о ее словах, и вспомнил то, что упустил из виду в первом порыве гнева: что я не имел права выступить защитником мисс Вернон. Она умолкла, давая улечься своему волнению и моему; затем обратилась ко мне более спокойно:
— Я говорила уже о тайне, связанной с Рэшли, опасной и роковой тайне. Хоть он и негодяй и знает, что в моих глазах он осужден, — я не могу, не смею открыто с ним порвать или бросить ему вызов. Вы также, мистер Осбальдистон, должны его терпеть, должны побеждать его хитрость, противопоставляя ей благоразумие, а не грубую силу; и больше всего вы должны избегать таких сцен, какая разыгралась вчера, потому что это неизбежно даст ему опасное преимущество над вами. Я хотела вас предостеречь и ради этой цели постаралась остаться с вами наедине, но зашла в своей откровенности дальше, чем предполагала.
Я уверил мисс Вернон, что не употреблю во зло ее откровенность.
— Надеюсь, что так, — ответила она. — В вашем лице и манерах есть что-то располагающее к доверию. Будем и дальше друзьями. Вам нечего опасаться, — добавила она со смехом и слегка покраснев, но не изменяя своему непринужденному тону, — что дружба у нас, как говорит поэт, окажется лишь особым наименованием другого чувства. По образу мыслей и поведению я принадлежу не столько к своему, сколько к вашему полу, так как всегда воспитывалась среди мужчин. К тому же, меня с колыбели окутывает покрывало монахини: вы мне легко поверите, что я никогда не помышляю о том унизительном условии, которое позволило бы мне избавиться от монастыря. Для меня еще не наступило время, — добавила она, — высказать свое окончательное решение, и, покуда мне разрешено, я хочу вместе со всеми, кто любит природу, свободно наслаждаться привольем долин и холмов. А теперь, когда мы так успешно разъяснили это место у Данте, прошу вас, садитесь на коня и посмотрите, как идет травля барсука. У меня так разболелась голова, что я не могу принять в ней участие.
