— Отговорки, сэр, вам не помогут; я должна получить от вас иной ответ.
Ее лицо вспыхнуло, на лбу проступила краска, в глазах загорелся дикий огонь, когда она заговорила вновь:
— Я требую такого объяснения, какого гнусно оклеветанная женщина вправе спросить у каждого мужчины, именующего себя джентльменом; какого женщина, лишенная матери, лишенная друзей, одинокая и беззащитная, предоставленная собственным силам и разуму, вправе требовать от каждого, кому выпал более счастливый жребий, — требовать именем бога, пославшего на свет иных наслаждаться, а ее — страдать. Вы не откажете мне, или, — добавила она, подняв торжественно взор, — вы раскаетесь в своем отказе, если есть воздаяние за обиду на земле или в небесах.
Я был крайне изумлен ее порывом, но почувствовал, что такое заклятие обязывает меня отбросить излишнюю деликатность и кратко, но внятно передать ей суть тех сведений, которые мне сообщил Рэшли.
Она опустилась в кресло и приняла спокойный вид, как только я приступил к своему рассказу; когда же я останавливался, подыскивая наиболее деликатный оборот, она не раз перебивала меня возгласом:
— Продолжайте — прошу вас, продолжайте; первое слово, какое навернется на язык, будет самым простым и, верно, самым лучшим. Не бойтесь задеть мои чувства, говорите, как вы говорили бы третьему лицу, непричастному к делу.
Поощряемый и ободренный такими словами, я прошел, спотыкаясь, через отчет, сделанный мне Рэшли о ее давнишнем обязательстве выйти замуж за одного из Осбальдистонов и о трудностях вставшего перед нею выбора; на этом я хотел было умолкнуть. Но Диана с присущей ей проницательностью обнаружила, что здесь таится нечто недосказанное, и даже разгадала, к чему оно клонилось.
— Конечно, нехорошо было со стороны Рэшли рассказывать обо мне эти вещи. Я похожа на бедную девочку из волшебной сказки, просватанную с колыбели за Черного Норвежского Медведя, но горюющую больше всего о том, что школьные подруги дразнят ее «невестой косолапого Мишки». Однако, помимо всего этого, Рэшли, верно, сказал что-нибудь и о себе самом в связи со мною?
— Он, конечно, намекнул, что если бы не боязнь кровно обидеть брата, то теперь, ввиду перемены в его судьбе, ему хотелось бы, чтобы имя «Рэшли» заполнило пробел в договоре вместо имени «Торнклиф».
— Вот как? — сказала она. — Он проявил ко мне такую снисходительность? Слишком много чести для его смиренной служанки Дианы Вернон. А она, разумеется, пришла бы в неистовый восторг, совершись на деле такая замена?
— Сказать по правде, он высказал нечто подобное и далее дал понять…
— Что именно? Я хочу услышать всё! — с жаром воскликнула она.
— Что он положил конец вашей взаимной близости, чтобы не дать разрастись чувству, воспользоваться которым ему не позволяло его призвание.
— Весьма ему обязана за такую заботливость, — ответила мисс Вернон, и каждая черта ее прелестного лица, как бы стремилась выразить крайнюю степень гордого презрения.
С минуту она молчала, а затем продолжала с обычным для нее спокойствием:
— Я очень мало услышала от вас такого, чего не ждала услышать и не должна была бы ждать; потому что, за исключением одного обстоятельства, это всё верно. Но как бывают яды настолько сильные, что несколько капель их могут отравить весь источник, так и в сообщениях Рэшли была одна ложь, способная отравить весь колодец, где, как говорят, обитает сама Истина. Такова основная и гнусная ложь, будто я, зная Рэшли так, как я, к сожалению, вынуждена была его узнать, — будто я при каких бы то ни было обстоятельствах могу помышлять о том, чтобы соединить с ним свою судьбу. Нет, — продолжала она с каким-то внутренним содроганием, выражавшим, казалось, невольный ужас, — любая судьба лучше, чем такая: пьяница, игрок, задира, лошадник, безмозглый дурак в тысячу раз предпочтительней Рэшли; монастырь, тюрьма, могила милее любого из них.
Грустные и горькие интонации звучали в ее голосе, отвечая странному и захватывающему романтизму ее положения. Такая юная, такая красивая, такая неискушенная, предоставленная всецело самой себе и лишенная всякой опоры, какую девушка находит в поддержке и покровительстве подруг; лишенная даже той слабой защиты, которую дают предписанные формы обхождения с женщиной в светском обществе, — едва ли будет метафорой, если я скажу, что сердце мое обливалось кровью за нее. Но в ее пренебрежении к церемониям чувствовалось столько достоинства, столько прямоты в ее презрении ко лжи, столько твердой решимости в этой манере прямо смотреть в глаза окружавшим ее опасностям, что жалость моя уступила место пламенному восхищению. Диана казалась мне принцессой, покинутой своими подданными и лишенной власти, но презирающей по-прежнему те общественные нормы, которые обязательны для лиц низшего ранга, и среди лишений доверчиво положившуюся на справедливость небесную и на непоколебимую твердость собственного духа.
Я хотел было высказать и участие свое и восхищение ее высоким мужеством в этой трудной обстановке, но мисс Вернон тотчас же заставила меня молчать.
