Меня удивило, что в этом послании старого клерка, написанном сухим, деловым слогом, не было ни слова о том моем конфиденциальном письме, которое я ему послал с целью открыть истинный характер Рэшли, — хотя, судя по тому, сколько шла почта, он, несомненно, должен был давно его получить. То письмо я послал из замка обычным способом, и у меня не было причин предполагать, что оно могло затеряться в дороге. Так как его содержание было очень важно и для меня и для моего отца, я тут же в конторе сел и снова написал Оуэну, повторив по существу всё сказанное в прежнем письме и настаивая, чтобы он оповестил меня ближайшей почтой о своевременном получении этого повторного письма. Далее я подтвердил получение векселя и обещал воспользоваться им, как только у меня явится нужда в деньгах. На самом деле я немало удивился, что отец предоставляет заботу о снабжении меня необходимыми средствами своему клерку; но я решил, что между ними, наверно, был о том уговор. А если и нет — Оуэн был холост, сравнительно богат и страстно ко мне привязан, так что я без колебания принял от него эту небольшую сумму, которую решил рассматривать как заем и намеревался вернуть при первой возможности — в случае, если отец заранее ее не оплатил. Так я и написал Оуэну. Местный купец, к которому меня направил почтмейстер, с готовностью учел мне вексель на гг. Хоппера и Гердера, так что я вернулся в Осбальдистон-Холл более богатым, чем выехал оттуда. К подкреплению своих финансов я отнесся не совсем безразлично, так как в замке сами собой возникали кое-какие расходы; и я уже давно с досадой и тревогой следил, как незаметно тает сумма, оставшаяся у меня от дорожных издержек. Теперь источник беспокойства был на время устранен. По прибытии в замок я узнал, что сэр Гильдебранд со всеми сыновьями отправился в небольшой поселок, называвшийся Тринлей-Ноу, — «поглазеть», по выражению Эндру Ферсервиса, «как один забияка-петух выклюет мозги другому».
— Ты прав, Эндру, это очень грубое развлечение; у вас в Шотландии оно, я думаю, не в ходу?
— Разумеется, нет, — не задумываясь ответил Эндру, но тотчас смягчил резкость своего отрицания. — Разве что на масленице… или в другие праздники. Но, право, не стоит жалеть эту проклятую куриную породу: такой от нее всегда переполох в огороде, что не убережешь ни бобов, ни гороха. Но вот диво: с чего это дверь в башню нынче открыта? Да еще когда мистера Рэшли нет! Не он же ее отворил, надо полагать.
Дверь, о которой говорил Эндру, открывалась в сад с площадки у подножья винтовой лестницы, ведшей в комнату мистера Рэшли. Комната его, как я уже упоминал, помещалась в отдаленной части замка и особым ходом сообщалась с библиотекой, а другим — сводчатыми, путаными и темными коридорами — с остальным домом. Длинная узкая дорожка, выложенная дерном и обсаженная с двух сторон высоким остролистом, вела от двери башни к небольшой калитке в ограде сада. Пользуясь этими ходами, Рэшли, живший среди своей семьи обособленной и независимой жизнью, мог уходить из дому и возвращаться, не возбуждая любопытства посторонних наблюдателей. Но со времени его отъезда винтовою лестницей и дверью в башню никто не пользовался, и потому замечание садовника заставило меня насторожиться.
— А вы не заметили, часто эта дверь бывает открыта? — был мой вопрос.
— Не так чтобы часто, но раза два я всё же примечал. Верно, захаживает священник, отец Воган, как они его зовут. Из прислуги вы на эту лестницу никого не заманите: эти бедные, запуганные идолопоклонники боятся призраков и нечисти и всяких страшилищ с того света. Но отец Воган считает себя очень высокой особой: «со мной-де и чёрт не управится!». А я побьюсь об заклад: последний бесприходный проповедник по ту сторону Твида вдвое скорей прогонит привидение, чем отец Воган с его святой водицей и всяческими требниками. Я думаю, он и латынь-то свою толком не знает, — по крайней мере он меня не понимает, когда я ему перечисляю ученые названия растений.
