Об отце Вогане, делившем свое время и духовную заботу между Осбальдистон-Холлом и пятью-шестью соседними замками сквайров-католиков, я еще ни разу не упомянул, так как мне редко доводилось с ним встречаться. Это был человек лет шестидесяти, родом с севера, из хорошей семьи, как мне дали понять; он отличался необыкновенной и внушительной внешностью, степенной осанкой, и среди католиков Нортумберленда пользовался уважением, как человек прямой и благородный. Всё же у отца Вогана были некоторые особенности, свойственные его ордену. Он окружал себя таинственностью, в которой протестанты чуяли запах иезуитских интриг. Туземцы же (назовем их так по праву) Осбальдистон-Холла глядели на него со страхом или с благоговением, но не с любовью. Он, очевидно, осуждал попойки, — во всяком случае, пока священник оставался в замке, пиршества принимали более пристойный характер. Даже сэр Гильдебранд, и тот в это время становился воздержанней; так что, пожалуй, присутствие отца Вогана прежде всего нагоняло на обитателей замка тоску. В обращении он был благовоспитан, вкрадчив, почти что льстив — что свойственно католическому духовенству, особенно в Англии, где мирянин-католик, зажатый в тиски карательных законов и запретов, налагаемых на него его сектой и внушениями духовника, часто в обществе протестантов держит себя осторожно, почти робко, — тогда как католический священник, которому его сан дает право вращаться среди лиц всех верований, держит себя при общении с ними непринужденно и открыто проявляет в разговоре известное свободомыслие: он стремится к популярности и бывает обычно весьма искусен в средствах ее достижения.
Отец Воган был в тесной дружбе с Рэшли, иначе вряд ли ему удалось бы удержаться в Осбальдистон-Холле. Это отбивало у меня охоту сойтись с ним поближе, да и он со своей стороны не делал шагов к сближению со мной, так что наши редкие разговоры сводились к простому обмену любезностями. Мне представилось вполне правдоподобным, что мистер Воган, когда приезжает в замок, занимает одну из комнат Рэшли и пользуется иногда библиотекой. Очень вероятно, подумалось мне, что его-то свеча и привлекла мое внимание в прошлый вечер. Но эта мысль тотчас невольно напомнила мне, что отношения между мисс Вернон и священником отмечены были той же таинственностью, как и ее последние свидания с Рэшли. Ни разу я не слышал, чтоб она при мне хотя бы вскользь упомянула имя Вогана, за исключением того случая при первой нашей встрече, когда она сказала, что в замке, кроме нее самой, есть только два человека, с кем можно вести разговор, — Рэшли и старый священник. Но хотя мисс Вернон всегда умалчивала об отце Вогане, его прибытие в замок неизменно наполняло ее тревогой и трепетом, и она успокаивалась не раньше, чем обменяется несколько раз с духовником многозначительным взглядом.
Какова бы ни была тайна, окутывавшая судьбу этой красивой и необычайной девушки, было ясно, что в ней замешан отец Воган; напрашивалось предположение, что ему поручено было поместить Диану в монастырь в случае ее отказа выйти замуж за одного из моих кузенов, — этим вполне объяснялось бы явное волнение девушки при его приезде. В остальном же они, по-видимому, не искали общения друг с другом и мало бывали вместе. Если существовал между ними союз, то он носил характер молчаливого взаимного понимания, проявляясь в действиях, не нуждаясь в словах. Но, пораздумав, я припомнил, что раза два подмечал, как они обменивались знаками, которые я истолковал тогда как некий намек на выполнение Дианой каких-либо религиозных обрядов: я знал, как искусно католическое духовенство в любое время, в любой час поддерживает свое влияние на умы своих последователей. Теперь же я склонен был приписать этому тайному общению более глубокий и таинственный смысл. Не встречается ли священник с мисс Вернон наедине в библиотеке? — вот вопрос, занимавший мои мысли; и если да, то с какой целью? И почему Диана так доверчиво сближается с другом коварного Рэшли?
Эти трудные вопросы тревожили мой ум — и тем упорней, что я не находил им разрешения. Я уже и раньше подозревал, что дружба моя к Диане Вернон была совсем не так бескорыстна, как требовало благоразумие. Я ловил себя на том, что ревную к этому грубияну Торнклифу, замечал за собою, что на его глупые попытки раздразнить меня поддаюсь сильней, чем позволяли осторожность и чувство собственного достоинства. А теперь я зорко и внимательно присматривался к поведению мисс Вернон, тщетно пытаясь объяснить себе самому этот живой интерес праздным любопытством. Всё это, как поведение Бенедикта,[118] с утра начинавшего чистить шляпу, было признаком того, что нежную молодость посетила любовь; а так как мой рассудок всё еще отказывался признать, что я повинен в столь неразумной страсти, он стал похож на тех невежественных проводников, которые заводят путешественника неведомо куда, а потом упрямо твердят, что ни в коем случае не могли сбиться с дороги.
