Едучи шагом по старой аллее сада, на которую ущербный месяц бросал белесоватый свет, я со вздохом тяжелого предчувствия оглянулся назад, на стены, охранявшие Диану Вернон, и безнадежная мысль угнетала меня, что мы расстались, может быть, навеки. В длинных и неправильных рядах готических окон, казавшихся в свете месяца мертвенно-белыми, было невозможно различить окно той комнаты, где жила она. «Она уже для меня потеряна, — думал я, блуждая взором по мрачной и сложной архитектуре, какую являл при свете месяца замок Осбальдистон, — потеряна прежде, чем я покинул место, где она живет! Какая же мне остается надежда, что я смогу поддерживать с нею связь, когда многие мили лягут между нами?»
Я остановился в унылой задумчивости, но тотчас же
и напомнил мне, что пора явиться на свидание с особой, не столь интересной обликом и наружностью, — с Эндру Ферсервисом.
У калитки в конце аллеи я увидел всадника, державшегося в тени ограды; но только когда я дважды кашлянул и окликнул его: «Эндру!» — садовник соизволил отозваться:
— Будьте покойны — Эндру, Эндру, он самый и есть.
— Поезжайте вперед, показывайте мне дорогу, — сказал я, — и, если можете, помалкивайте, пока мы не минуем поселок в долине.
Эндру пустил вперед своего коня — и гораздо резвее, чем я считал удобным; притом он так послушно исполнял мой приказ «помалкивать», что я не мог добиться от него ответа на свои повторные вопросы о причине этой излишней спешки. Выбравшись известными садовнику кратчайшими путями из сети бесчисленных кремнистых проселков и тропинок, переплетавшихся в окрестностях замка, мы выехали в открытое поле и, быстро проехав его, поскакали среди голых холмов, отделяющих Англию от Шотландии, по так называемому Мидль Марчиз — средней пограничной полосе. Дорога — вернее, узкая тропа, временами совсем пропадающая, — доставляла приятное разнообразие, ведя нас то по заболоченному, то по каменистому грунту. Однако Эндру нисколько не умерил шага и храбро скакал вперед со скоростью девяти-десяти миль в час. Меня смущало и злило упрямое своеволие моего проводника; мы одолевали головокружительные спуски и подъемы по самой предательской почве; пробирались по краю обрыва, где один неверный шаг коня обрекал ездока на неминуемую смерть. Луна лила обманчивый и недостаточный свет; местами же горные кручи, нависая над нами, погружали нас в полную темноту, и тогда я мог следовать за Эндру только по цоканью подков его лошади да по искрам, которые они высекали из кремней. Сначала это быстрое движение и необходимость ради сохранения жизни внимательно следить за поступью моего коня служили мне добрую службу, насильственно отвлекая мои мысли от мучительных предметов, которые иначе неизбежно завладели бы ими. Но под конец, в двадцатый раз крикнув Эндру, чтобы он двигался тише и в двадцатый раз натолкнувшись на его упрямый и бесстыдный отказ повиноваться мне или ответить, я не на шутку рассердился. Однако злоба моя была бессильна. Раза два я попробовал поровняться с моим своевольным проводником и выбить его из седла ударом арапника; но конь под Эндру был резвее моего, и то ли ретивость благородного скакуна, то ли — что вернее — догадка о моих добрых намереньях побуждали садовника ускорять аллюр каждый раз, когда я пытался его догнать. Я, со своей стороны, принужден был снова и снова давать шпоры коню, чтоб не упустить из виду проводника, — ибо я отлично понимал, что без него мне ни за что не найти дороги в этой безлюдной пустыне, по которой мы мчались с необычайной быстротой. Наконец я так разозлился, что пригрозил послать из пистолета пулю вдогонку неистовому наезднику и тем остановить его огнекрылый бег, если Эндру сам не придержит коня. Очевидно, моя угроза произвела некоторое впечатление на его барабанные перепонки, глухие ко всем моим более кротким обращениям: услышав ее, шотландец умерил аллюр своего скакуна и, дав мне подъехать вплотную, заметил:
— Нам вовсе даже и не к чему было эдак лететь сломя голову.
— Чего же ради вы задали такую гонку, своевольный вы негодяй? — ответил я; во мне кипела ярость, которую ничто не могло бы разжечь сильнее, чем только что перенесенный мною страх: подобно нескольким каплям воды, упавшим в пылающий костер, страх неизбежно должен еще больше распалить огонь, когда не может его загасить.
— А чего ж угодно вашей чести? — сказал Эндру с невозмутимым спокойствием.
— Чего мне угодно, мошенник? Я тут битый час кричу, чтоб вы ехали медленней, а вы не находите нужным даже ответить! Пьяны вы, что ли, или спятили?
— Не прогневайтесь, ваша честь, я немного туговат на ухо. Не стану отпираться, я, конечно, выпил чарочку перед тем, как оставить старое обиталище, где прожил так долго; компании не оказалось, так что, понятное дело, пришлось управиться самому — не то, хочешь не хочешь, оставляй полбутылки водки папистам, — а уж это, как известно вашей милости, был бы чистый убыток.
