— Та-та-та! Мы теперь, слава тебе господи, в Шотландии, здесь я могу не хуже всякого Осбальдистона найти и друзей, и адвокатов, и даже судей. Троюродный племянник моей бабки с материнской стороны приходится двоюродным братом городскому голове города Дамфриз, и тот не допустит, чтобы отпрыск его крови потерпел какой-нибудь убыток. Законы тут применяются без пристрастия, ко всякому одинаково, — не то что у вас в Нортумберленде, где человек и не оглянется, как его уже скрутили по приказу какого-нибудь клерка Джобсона. Да то ли еще будет! Они тут скоро и вовсе позабудут всякий закон. Потому-то я и порешил сказать им «до свиданья».
Я был глубоко возмущен «подвигом» Ферсервиса и роптал на жестокую судьбу, которая вторично свела меня с человеком таких шатких правил. Впрочем, я тут же решил, как только мы доберемся до места нашего назначения, купить у своего проводника кобылу и отослать ее двоюродному брату в Осбальдистон-Холл; о своем благом намерении я решил известить дядю из первого же города, где окажется почтовая контора. «А пока что, — подумал я, — не следует спорить с Эндру, поступившим довольно естественно для человека в его положении». Итак, я приглушил свою досаду и спросил, как нужно понимать его слова, что в Нортумберленде «скоро и вовсе позабудут всякий закон».
— Закон! — повторил Эндру. — Ждите! Останется только закон дубинки. Нортумберленд сейчас кишмя кишит попами, да офицерами-ирландцами, да разными мерзавцами папистами, которые служили в солдатах на чужбине, потому что у себя на родине их никуда не брали; а вороньё не слетится зря, коли не запахнет падалью. И будьте покойны, сэр Гильдебранд не упустит случая увязнуть в трясине; они там только и делают, что припасают ружья да пистолеты, сабли да ножи, — значит, того и жди: полезут в драку; молодые сквайры Осбальдистоны, — простите, ваша честь, — круглые дураки и не знают, что такое страх.
Эта речь напомнила мне о зародившемся было у меня подозрении, что якобиты готовятся к отчаянному выступлению. Полагая, однако, что мне не подобало следить, как шпиону, за словами и действиями дяди, я старался ничего не видеть, даже когда случай давал мне возможность наблюдать важные события эпохи. Но Эндру Ферсервису не приходилось стесняться, и он сказал чистейшую правду, утверждая, будто в стране готовится мятеж, что и привело его к решению поскорее оставить замок.
— Прислугу, — сообщил он, — с арендаторами и со всяким сбродом занесли, как водится, в особые списки и муштруют по всем правилам. Понуждали и меня взяться за оружие. Но я не охотник идти в бунтарские войска; плохо они знают Эндру, если зовут его на такое дело. Я пойду драться, когда сам того захочу, но уж никак не за блудницу вавилонскую и не за какую-нибудь английскую шлюху![130]
Где шаткий шпиль готов упасть,
Атакой ветра утомленный,
Всё спит, отдавшись сну во власть:
Стихи, война и вздох влюбленный.
В первом шотландском городе, куда мы прибыли, мой проводник отправился к своему другу и советчику обсудить с ним, как бы ему вернейшим образом превратить в свою законную собственность «добрую лошадку», которая пока что принадлежала ему лишь в силу самовольного захвата, какой иногда еще совершался в этом краю, где царило недавно полное беззаконие. Когда Эндру возвратился, меня позабавила его унылая физиономия: он, по-видимому, слишком разговорился со своим закадычным другом юристом и, к своему великому прискорбию, услышал в ответ на собственную простодушную откровенность, что мистер Таутхоп со времени их последней встречи попал в секретари к местному мировому судье и был обязан доводить до сведения властей о всех проделках, подобных подвигу мистера Эндру Ферсервиса. Уведенную лошадь, заявил бойкий представитель судебной власти, необходимо задержать и поставить на конюшню судьи Трэмбула, где она будет получать довольствие за плату в двенадцать шотландских шиллингов per diem,[132] пока судебное разбирательство не установит в законном порядке, кто является ее владельцем. Он даже дал понять, что, строго и беспристрастно исполняя свои обязанности, должен задержать и самого честного Эндру; но когда мой проводник стал жалобно молить о снисхождении, законник не только отступился от этого намерения, но еще преподнес приятелю в подарок заезженную лошаденку со вспученным животом и надколенным грибком, чтобы он мог продолжать путешествие. Правда, он сам умалил свое великодушие, потребовав от бедного Эндру полного отречения от всех его прав и притязаний на резвую кобылу Торнклифа Осбальдистона, — уступка, которую мистер Таутхоп изобразил как очень незначительную, так как, по шутливому замечанию законника, его злополучный приятель заработал бы на лошади только недоуздок, а точнее сказать — петлю на шею.
