Поэтому мысль моя искала средств предотвратить катастрофу с такою настойчивостью, какой никогда не проявили бы корысть и забота о собственном богатстве. По зрелом размышлении я твердо решил оставить Осбальдистон-Холл на следующий день и, не теряя времени, ехать в Глазго, чтобы там свидеться с Оуэном. Я счел излишним сообщать дяде о своем отъезде и решил письменно выразить ему признательность за гостеприимство и заверить, что только важное и неожиданное дело помешало мне принести благодарность лично. Я знал, что старый баронет, не любя церемоний, охотно меня извинит, а я был так убежден в умении Рэшли широко и решительно расставлять свои сети, что меня смущало опасение, как бы он не нашел способа помешать моей поездке, предпринимаемой в целях разрушения его козней, как только о моем отъезде будет объявлено в Осбальдистон-Холле.
Итак, я решил утром на заре пуститься в путь и достигнуть пределов Шотландии, прежде чем кто-либо в замке заподозрит о моем отъезде; но одно важное препятствие мешало мне быстро выполнить свой замысел (а в быстроте-то и заключалась его сущность): я не знал кратчайшей, не знал, в сущности, никакой дороги в Глазго; и так как при сложившихся обстоятельствах скорость играла первенствующую роль, я решил посоветоваться с Эндру Ферсервисом — ближайшим и вернейшим авторитетом. Невзирая на поздний час, я немедленно приступил к разрешению этого важного вопроса и через несколько минут подошел к жилищу садовника.
Жилище Эндру было расположено неподалеку от внешней ограды сада — уютный, веселый нортумберлендский коттедж, сложенный из камня, еле тронутого резцом; окна и двери были украшены большими тяжелыми архитравами, или наличниками, как их здесь называют, из тесаного камня, а крышу, вместо шифера, соломы или черепицы, покрывал крупный серый плитняк. Груша-скороспелка у одного из углов коттеджа; ручеек и большой цветник, площадью около четверти акра, перед окнами; маленький огород позади; лужок для коровы и небольшое поле, засеянное различными злаками, скорее на потребу обитателя коттеджа, чем на продажу, — всё это свидетельствовало о мирных и сердечных радостях, какими старая Англия, даже на самой северной окраине, дарила своих ничтожнейших жителей.
Едва я приблизился к обители мудрого Эндру, как услышал необычайно торжественные, гнусавые и протяжные звуки, которые навели меня на мысль, что Эндру, следуя достохвальному обычаю своих соотечественников, собрал соседей провести вместе «семейное радение», как называл он вечернюю молитву. Впрочем, у Эндру не было ни жены, ни детей, в доме не было ни одной особы женского пола. «Первый в мире садовник, — говаривал он, — довольно натерпелся от этой скотинки». Но ему тем не менее удавалось иногда подобрать слушателей среди соседей, как папистов, так и приверженцев англиканской церкви, — «головни, выхваченные из огня», называл он их, — и приносить им свои духовные дары, бросая вызов отцу Вогану, патеру Дохарти, Рэшли, всему католическому миру в округе, считавшему в этих случаях его вмешательство еретической контрабандой. Так что мне представилось вполне правдоподобным, что расположенные к нему соседи сошлись у садовника провести такого рода домашнее молитвенное собрание. Однако, прислушавшись внимательней, я понял, что все звуки исходили из одной гортани — из гортани самого Эндру; и когда я прервал их, войдя в дом, я застал Ферсервиса одного: кое-как справляясь с многосложными словами и трудными именами, он громко декламировал самому себе в назидание какую-то богословскую полемику.
— Читаю вот творение достойного доктора Лайтфута, — сказал он, откладывая при моем появлении в сторону толстый фолиант.
— Лайтфута? — переспросил я, недоуменно поглядывая на увесистый том. — Право же, ваш сочинитель неудачно получил свое имя.[127]
— Да, сэр, его звали Лайтфутом; был он великий богослов, не чета теперешним. Однако прошу извинения, что заставил вас долго простоять за дверью. Но меня так расстроил вчера (храни нас боже) проклятый дух, что я не решался отворить дверь, не дочитавши, как положено, святого слова; а теперь я как раз кончил пятую главу Неемии, — если и это не заставит нечисть держаться в стороне, уж не знаю, чем ее пронять!
— Вас настроил дух! — вскричал я. — Что вы хотите сказать, Эндру?
— Я сказал, что меня «расстроил дух», — повторил Эндру. — Это всё равно, что сказать: «я струхнул перед призраком». Храни нас, боже, добавлю еще раз.
— Вы рухнули перед призраком, Эндру? Как это понять?
— Я не сказал «рухнул», — ответил Эндру. — Я сказал: «струхнул», то есть я натерпелся страха и чуть не выскочил из собственной шкуры, хотя никто не предложил рассечь ее на мне, как человек надсекает кору на дереве.
— Я пришел к вам, напротив, успокоить ваши страхи, Эндру, и спросить у вас, не можете ли вы указать мне кратчайшую дорогу в один городок вашей Шотландии, называемый Глазго.
