Роб Рой полностью

С этими словами он постучал в низкую дверцу, и хриплый голос — точно человека разбудили от сна или раздумья — отозвался:

— Кто там? Что там еще? Какого чёрта вам понадобилось в ночной час? Это против правил, совершенно против правил.

Протяжный тон, которым произнесены были последние слова, показывал, что говоривший снова расположился вздремнуть. Но мой проводник заговорил громким шёпотом:

— Дугал, друг! Забыл? Ха нун Грегарах![145]

— Чёрт меня подери, если я забыл! — быстро и весело прозвучало в ответ, и я услышал, как привратник оживленно завозился за воротами. Мой проводник обменялся с ним несколькими словами на совершенно мне незнакомом языке. Были отодвинуты засовы, но осторожно, словно привратник опасался производить шум, и мы вступили в караульную глазговской тюрьмы — небольшую, но с толстыми стенами комнату, откуда поднималась наверх узкая лестница, а две или три низких двери вели в помещение на одном уровне с воротами, тщательно защищенными слуховыми окнами, засовами, болтами. Стены, в остальном голые, были, как подобало месту, украшены кандалами и другими страшными приспособлениями, служившими, возможно, еще менее человечным целям; а вперемешку с ними висели алебарды, ружья, пистолеты старинного образца и прочее оружие для защиты и нападения.

Проникнув так неожиданно, так непредвиденно — и тайком — в эту твердыню шотландского правосудия, я вспомнил свое приключение в Нортумберленде и невольно ощутил досаду на игру случая, которая снова, без всякой провинности с моей стороны, грозила привести меня в опасное и неприятное столкновение с законами страны, куда я прибыл чужеземным гостем.

Едва переступив порог, я обратил пытливый взгляд на своего проводника; но лампа в комнате горела слишком слабо и не позволила ясно разглядеть его черты. Привратник держал в руке фонарь, но свет падал больше на его собственное лицо, не столь для меня занимательное. Он похож был на дикого зверя с косматой рыжей гривой и рыжей бородой, в которых почти совсем терялись черты его лица, поразившие меня только одним — той бурной радостью, что загорелась в них при виде моего проводника. В жизни не встречал я ничего, что отвечало бы так полно моему представлению о невежественном, диком, первобытном человеке, взирающем на кумир своего племени. Он скалил зубы, он дрожал, он смеялся, он был готов расплакаться — если в самом деле не плакал. Его лицо как будто говорило: «Куда пойти мне? Что для вас мне сделать?». Полное подчинение, суетливая услужливость и преданность… Неловкая попытка — но боюсь, что иначе я не сумею описать выражение этого лица. А голос… Человек точно захлебывался от восторга и способен был выговорить только междометия, вроде: «Ох, ох! Ну-ну! Давно она вас не видала!» — или другие возгласы, такие же короткие, на том же неведомом языке, на котором он переговаривался с моим спутником, когда мы стояли за воротами тюрьмы, или на ломаном английском. Мой проводник принимал эти бурные изъявления радости и обожания, как государь, с юных лет привыкший к поклонению всех окружающих: оно уже не трогает его, но он всё же готов отвечать обычными изъявлениями монаршей учтивости. Мой таинственный покровитель любезно протянул привратнику руку и ласково спросил:

— Как поживаешь, Дугал?

— Ох, ох! — проговорил Дугал, несколько приглушив голос и озираясь вокруг настороженно и тревожно. — Ох! Видеть вас тут… тут! Ох, что станется с вами, если проведает начальство, толстобрюхие мерзавцы олдермены!

Мой проводник приложил палец к губам и сказал:

— Не бойся, Дугал; твои руки никогда не запрут меня в камеру.

— Не запрут, никогда не запрут; они бы… она… я скорей потерпел бы, чтобы их отрубили по локоть. Но когда вы опять отправитесь туда? Вы не забудете меня предупредить… ведь я вам бедный родственник, видит бог, всего в седьмом колене.

— Я дам тебе знать, Дугал, как только начну осуществлять свои планы.

— Душой своей клянусь, как только вы дадите мне знать, будь то в воскресный вечер, я швырну ключи в голову начальнику тюрьмы или выкину иную штуку, а утром в понедельник — только меня и видали!