Мой таинственный незнакомец прервал восторженные уверения Дугала, опять обратившись к нему на том неведомом языке (на гэльском, как я узнал позже), — вероятно, разъясняя, какая ему требовалась сейчас услуга. Ответ: «Всем сердцем, всей душой», — и еще много слов, сказанных невнятно, но в том же тоне, выразили готовность привратника исполнить, что ему было предложено. Он оправил свою едва не погасшую лампу и подал мне знак следовать за собой.
— Вы не пойдете с нами? — спросил я, глядя на своего проводника.
— В этом нет необходимости, — ответил тот, — мое присутствие может вас стеснить; лучше я останусь здесь и обеспечу ваше отступление.
— Верю, что вы меня не оставите в опасности, — сказал я.
— Всякую опасность я здесь разделяю с вами, а для меня она вдвойне грозна, — ответил незнакомец ободряющим голосом, и было невозможно ответить ему недоверием.
Я последовал за тюремщиком, который, не заперев за собой внутреннюю дверь, повел меня по винтовой лестнице, потом по длинной узкой галлерее; затем, открыв одну из нескольких дверей, выходивших в коридор, он втолкнул меня в небольшую комнатку, поставил лампу на некрашеный стол и, указав глазами на плохонькую койку в углу, проговорил вполголоса:
— Она спит.
Она? Кто «она»? Неужели в этой жалкой обители Диана Вернон?
Я взглянул на койку и скорее разочаровался, чем обрадовался, когда понял, что первое подозрение меня обмануло. Я увидел голову немолодую и некрасивую, обрамленную седой двухдневной бородой и прикрытую красным колпаком. С первого взгляда я сразу успокоился за судьбу Дианы Вернон; со второго — когда спящий проснулся от тяжелого сна, зевнул и протер глаза — я разглядел черты, действительно совершенно иные, а именно — черты моего бедного друга Оуэна. Я на минуту отступил из освещенного круга, чтобы дать время старику прийти в себя, вспомнив, по счастью, что в эту келью скорби я вторгся незванно и что всякий переполох может повлечь за собой пагубные последствия.
Между тем злосчастный педант, опершись на одну руку, а другой почесывая затылок, приподнялся на койке и голосом, в котором сильнейшее раздражение боролось с сонливостью, вскричал:
— Заявляю вам, мистер Дугал, или как вас там величают, — если мой законный отдых будет таким образом нарушаться, я в конечном итоге буду вынужден жаловаться лорд-мэру.
— С ней хочет говорить один шентльмен, — ответил Дугал, сразу из дикого горца, который только что с буйным восторгом приветствовал моего таинственного проводника, превратившись в угрюмого и непреклонного тюремщика, и, повернувшись на каблуках, вышел из камеры.
Не так-то скоро втолковал я разоспавшемуся узнику, кто я такой; когда же он, наконец, узнал меня, безграничное отчаяние охватило добряка, так как он, конечно, вообразил, что меня привели сюда разделить с ним заключение.
— О мистер Фрэнк, какую беду навлекли вы на себя и на фирму! О себе я не думаю, я только рядовая цифра, так сказать; но вы — вы были для вашего отца общим итогом, его omnium,[146] вам предстояло сделаться первым человеком в первом торговом доме первого города в мире, — и вот вас запирают в гнусную шотландскую тюрьму, где даже не допросишься щетки счистить грязь с одежды.
С видом сварливой досады он стал тереть некогда безупречно чистый коричневый камзол, к которому теперь пристали нечистоты с пола тюремной камеры. Привычка к чрезвычайной опрятности усиливала его страдание.
— Смилуйся над нами, праведное небо! — продолжал он. — Какая новость потрясет биржу! Подобного не бывало со времени битвы при Альмансе,[147] когда потери англичан составили пять тысяч человек убитыми и ранеными, не говоря о прочих потерях, не занесенных в баланс; но это покажется пустяком перед вестью, что Осбальдистон и Трешам прекратили платежи!
Прервав его сетования, я сказал ему, что попал сюда не в качестве заключенного, хотя едва ли смогу объяснить, как явился я в это место в столь неурочный час. Обращенные ко мне вопросы я оставлял без ответа и настойчиво ставил свои, встревоженный его собственным положением, пока, наконец, не выпытал все сведения, какие он мог мне сообщить. Отчет получился довольно смутный: Оуэн отлично умел разбираться в тайнах коммерческого делопроизводства, зато во всем, что лежало вне этой сферы, он, как вы знаете, не отличался понятливостью.
