Оуэн, как водится, имел небольшой пай в доходах фирмы, где служил старшим клерком, и потому нес личную ответственность за все ее обязательства. Это было известно господам Мак-Витти и Мак-Фину; и вот, чтобы доказать несчастному старику свое могущество, или, скорее, чтобы вынудить его такою крайностью на те выгодные для них меры, которые он с возмущением отклонил, они воспользовались своим правом арестовать должника, посадить его в тюрьму, как это, по-видимому, разрешает шотландский закон (несомненно, создавая этим почву для частых злоупотреблений) в тех случаях, когда совесть позволяет кредитору принести присягу, что должник намеревается выехать за пределы страны. На таком основании бедный Оуэн был подвергнут заточению накануне того дня, когда меня таким странным образом привели к нему в тюрьму.
Итак, я не узнал ничего утешительного. «Что делать?» — спрашивал я самого себя, и не находил решения. Я легко уяснил себе, какая угроза нависла над нами, но труднее было найти средство против нее. Предупреждение, уже полученное мною, очевидно указывало, что и мне грозит опасность потерять свободу, если я открыто выступлю в защиту Оуэна. Оуэн разделял мое опасение и, охваченный преувеличенным страхом, стал меня уверять, что ни один шотландец ни за что не согласится потерять за англичанином хоть единый фартинг:[149] он тотчас же раскопает подходящую статью и арестует его самого, его жену, детей, всю прислугу, мужскую и женскую, и даже любого постороннего человека, оказавшегося случайно в доме должника. Законы о долгах в большинстве государств так беспощадно суровы, что я не мог вполне опровергнуть это утверждение; а при сложившихся обстоятельствах мой арест нанес бы делам отца coup de grace.[150] Взвесив это всё, я спросил Оуэна, не приходило ли ему на ум обратиться к другому корреспонденту нашей фирмы в Глазго, к мистеру Николу Джарви.
Оуэн ответил, что послал ему утром письмо; но если сговорчивые и любезные джентльмены с Гэллоугейта обошлись с ним так круто, то чего ожидать от строптивого невежи с Соляного Рынка?
— Вы скорей уговорите маклера отказаться от комиссионных, чем дождетесь от такого человека какой-нибудь услуги без per contra,[151] — сказал мне Оуэн. — Он даже не ответил на мое письмо, хотя оно было ему передано из рук в руки рано утром, когда он шел в церковь.
Тут бедный служитель цифры в отчаянии бросился на свою убогую койку, причитая:
— Мой дорогой, мой несчастный хозяин! Несчастный мой хозяин! О мистер Фрэнк, мистер Фрэнк, всему виною ваше упрямство! Ах нет, зачем я это говорю вам, когда вы и без того убиты горем! Да простит мне бог. Как вышло — так, значит, он и судил; человек должен покориться.
Мой философский ум не помешал мне, Трешам, разделить печаль честного старика, и мы оба залились слезами. Мои были горьки вдвойне, потому что упрямое сопротивление отцовской воле, которым добрый Оуэн не решался меня попрекать, вставало теперь перед моею совестью как причина разразившегося бедствия.
Так изливали мы друг перед другом наше горе, когда неожиданно нас смутил громкий стук в наружную дверь тюрьмы. Я выбежал послушать на площадку лестницы, но слышен был только голос тюремщика, то громко отвечавший кому-то за воротами, то шёпотом обращавшийся к человеку, который привел меня сюда.
— Иду! Сейчас иду, — говорил он громко; и затем на низком регистре: — О хон-а-ри! О хон-а-ри! Что теперь делать? Бегите наверх и прячьтесь за кровать сассенахского шентльмена. Приду, сию минуту!.. Ахелланай! Там милорд олдермен,[152] и господин начальник, и стража! — Ох, и капитан сходит вниз! Спаси нас бог! Идите наверх, а то они прямо на вас натолкнутся… Пущу, сейчас пущу! Замок больно заржавел.
Пока Дугал неохотно и медлительно снимал засовы и болты, чтобы впустить ждавших за дверьми посетителей, уже начинавших шумно изъявлять свое нетерпение, мой проводник взбежал по винтовой лестнице и проскочил в камеру Оуэна, а за ним и я. Он быстро обвел ее глазами, словно ища места, где бы можно было укрыться, потом сказал мне:
— Дайте мне на время ваши пистолеты… Впрочем, не стоит, обойдусь без них. Что бы вы ни увидели, не обращайте внимания и не суйтесь в чужую драку. Это дело касается меня одного, и я сам должен уладить всё, как сумею; я и раньше не раз попадал в такой переплет, а случалось — и в худший.
