Вечер застал их у подножия плато с обрывистыми склонами, изрытыми пещерами и гротами. С оружием в руках они осторожно приблизились, пустив вперед льва, но пещеры оказались пустыми, и ночью ничто не потревожило их сна.
Наутро Стелла проснулась рано. Оба носильщика уже хлопотали вокруг костра, разожженного у входа в пещеру; дым лениво поднимался вдоль утеса и резко исчезал вверху, подхваченный ветром. Стелла поднялась, осмотрелась.
Охапки хвороста в углах пещеры указывали, что Лапрад или другие люди останавливались здесь довольно-таки часто. На мягком камне стен были вырезаны имена: «Билл Хикок, 2212, Жан Каррер, 2217, Луи Леблан, 2217, Тед Хендерсон, 2221 (однофамилец или дальний родственник?), Ж. Клейн, 2222». Затем, начиная с 2225 года, почти регулярно повторялось имя Тераи Лапрада. Стелла вытащила нож и добавила свое имя.
Мужчины еще спали. Она присела у входа и сделала кое-какие записи. Лапрад проснулся, что-то проревел довольным тоном – судя по всему, чувствуя себя превосходно – и вскочил на ноги:
– Лео! Ты где?
– Он вышел с пару минут назад.
– А вы давно проснулись?
– Еще час назад.
– Ах, сон! Это моя слабость. Мне просто необходимо как следует выспаться. Эй вы, рудокоп! Подъем!
Тераи толкнул Гропа, который застонал, перевернулся на бок и лишь затем открыл глаза.
– Подумать только! И это один из лучших образчиков, которые выдает сейчас Земля. Полюбуйтесь! Его бы могли убить раз десять. А, вот и Лео. Все в порядке, дружище?
Нагнувшись, Лапрад обхватил огромную голову льва обеими руками:
– Лео, старый мой друг! Ты утешаешь меня, когда люди становятся мне противны. Только мы с тобой и остались во всей Вселенной, ты и я, два больших дикаря, человек и лев!
Зверь ответил ему тихим прерывистым рычанием, почти членораздельным.
– Полагаете, он вас понимает?
– Это сверхлев, мадемуазель! И чему только вас теперь учат в школах? Мой отец работал с Лэнгли в Торонто. Лео только родился, когда одиннадцать лет назад эти болваны-фундаменталисты сожгли лабораторию под тем предлогом, что там издеваются над божьими созданиями! Как будто им известны истинные замыслы Творца, как будто они проникли в тайну творения, эти жалкие недоноски, свято верящие во все, что написано в Библии, и еще больше – в темные легенды жестокого народа бронзового века, которые действительно божественны и недоступны их пониманию! Все сгорели: Лэнгли, мой отец, отец и мать Лео, его братья и сестры! Мне удалось спасти львенка, но я не мог спасти отца, погибшего сразу же от взрыва гранаты. Я тогда работал над диссертацией. Моя мать умерла спустя несколько дней. После того как повесили с полдюжины убийц – как всегда, далеко не главных! – я свалил оттуда, не пожелав оставаться на Земле. Год провел на Офире-два, а когда самой дальней планетой стала Эльдорадо, я переселился сюда вместе с Лео. Да будет вам известно, его ай-кью – восемьдесят пять! Чуть ниже, чем у среднего человека! Еще два поколения, и мы бы имели для освоения диких планет даже более умных помощников, чем бедный Лео! Вы представляете, что они сделали, эти сволочи? Он один, один из своего рода, достаточно разумный, чтобы это понимать, и недостаточно – чтобы с этим примириться. Согласились бы вы жить совсем одна, где-нибудь между миром богов и миром обезьян?
– Я… я не знала…
– О, простите меня, не могу говорить об этом спокойно. К тому же, возможно, есть еще надежда. Рамакришна на Бохаре-четыре возобновил работу, начатую Лэнгли и моим отцом. Возможно, когда-нибудь у Лео появится подруга. В нормальных условиях он должен прожить лет сорок. Ладно, съедим что-нибудь и выходим!
Часов в десять утра они вышли к болоту. Почва стала мягкой и липкой, сапоги глубоко погружались в нее, а когда их вытаскивали, издавали противное чавканье. Лео перепрыгивал с кочки на кочку, по-кошачьи отряхивая лапы. Дальше идти стало еще труднее. Между стволами болотных деревьев появились подернутые ряской озерца, их приходилось огибать. Тысячи насекомых набросились на путников, и Тераи остановился, приказав намазать лицо и все обнаженные части тела маслянистой пахучей жидкостью. Большинство «комаров» эта жидкость отпугивала, но другие, более настырные, жалили немилосердно, и вскоре Стелла почувствовала, как ее лицо опухает. Кроме того, начался зуд между пальцами рук. Лапрад философски пожал плечами:
– Ничего не поделаешь! Привыкнете. Через какое-то время будете страдать уже не так сильно. И он тоже!
Молодой инженер был неузнаваем: глаза на его вздувшемся лице казались щелками.
– Каждый реагирует на яды по-своему. Поверьте, ему приходится гораздо хуже, чем вам!
В полдень они быстренько перекусили, устроившись на полусгнивших пнях. Вставая, Стелла вдруг поскользнулась и во весь рост шлепнулась в глубокую лужу. Лапрад выругался:
– Встать! Скорее! Промокли?
– Да, немного.
– Сейчас же переоденьтесь! Мы отвернемся. Не думаю, чтобы в этих водах водились ниамбы, но кто знает?
Когда девушка вытерлась и переоделась, они двинулись дальше.
– Простите, а что такое «ниамбы»?
– Это… О черт!
