— Все вторники одинаковы. — Она обеими руками держит кружку сидра с пряностями и время от времени делает маленькие глотки. — Нью-Йорк настолько сумасшедший город, что приходится устраивать себе по крайней мере один спокойный вечер в неделю, по-настоящему вставив его в расписание, — иначе ничего не получится. По вторникам у меня такой свободный вечер. Я ухожу в пять. Как обычно, бегаю в парке. Возвращаюсь, переодеваюсь и иду плескаться в бассейне на двадцать девятом этаже. Заказываю на дом обед из индийского ресторана, зажигаю огонь. — Она указывает на застекленный камин, в данный момент выключенный. — Открываю бутылку мерло, беру какой-нибудь роман и читаю, пока не наступает время сна. Даже телефон отключаю.
— Каждый вторник, — говорит Воорт.
Доктор Таун кивает:
— К девяти часам я сижу в этом кресле.
Комната, как и клиника на первом этаже, демонстрирует со вкусом подобранную коллекцию дорогих артефактов, привезенных из поездок за границу. Коврики из западной Турции — вытканные вручную килимы, — окрашенные тусклыми растительными красителями: серовато-коричневым, болотным, горчичным. Богиня плодородия из красной глины с крашеными губами устроена в запертой стеклянной витрине, освещенной, словно в музее. На встроенных полках из черного дерева, занимающих восточную стену, стоят книги по медицине, искусству фотографии, романы женщин-писательниц, как заметил Воорт, и лежит несколько музыкальных инструментов: маленькая лира из Турции, деревянный барабан из Кении, вырезанная вручную из слоновой кости флейта с Мадагаскара.
— Не могу поверить, что это было на самом деле, — говорит доктор Таун.
Раздвижная стеклянная дверь, ведущая на балкон, открыта. Это настоящее патио: оно составляет большую часть квартиры и выходит на угол Пятой авеню и Шестьдесят седьмой улицы. Снизу, перекрывая далекие гудки машин, доносится какой-то более резкий звук, который Воорту не сразу удается распознать. Это рев большого животного из зоопарка: медведя или льва, заключенного в вольере, обреченного вечно выражать свою недоуменную ярость, свое звериное разочарование.
— Сегодня все началось как обычно. Я зажгла камин и села читать. Через некоторое время меня затошнило, — продолжает доктор Таун. — Было трудно сосредоточиться. Я почувствовала тупую боль в груди.
— Еще вы сказали, что хотели пить, — добавляет Микки, выслушавший все это еще несколько часов назад, потому что Воорт позвонил ему из Чикаго сразу же после разговора с Джилл Таун.
— Не будь я врачом, подумала бы, что это грипп. У меня на работе заболела помощница.
— Почему вы решили, что это не грипп?
Она криво усмехается.
— Из-за вас. В тот день вы меня встревожили, хоть я и не показала этого. После вашего прихода я очень нервничала, думала о ваших «несчастных случаях». Наверное, поэтому, почувствовав себя плохо, я в каком-то уголке разума примеряла симптомы к другим видам недомогания. Головокружение и слабость. Туман в глазах. Боль в груди. Да, похоже на грипп, но еще похоже, — она прихлебывает горячий сидр, — на отравление оксидом углерода.
— Поэтому она проверила газовый камин, — заканчивает Микки. — И тот оказался включен.
— Я думал, что оксид углерода — это что-то автомобильное, — говорит Воорт.
— Это отработанный побочный продукт. — О химии Джилл Таун говорит явно спокойнее, чем о том, что кто-то пытался ее убить. — Он может также исходить из газовой плиты или даже из автоматической сушки для белья. Утечка выхлопных газов полностью заблокирована. Угарный газ просачивается. Обычно его даже нельзя почувствовать, а здесь, — она слабо, но как-то очень женственно машет правой рукой на разгром за пластиковой занавеской, — здесь все равно пахнет краской. Я никак не смогла бы что-то заметить.
— Как же вы узнали?
— Проверила сигнализатор. — Она кивает на белую пластмассовую коробочку на потолке, укрепленную рядом с датчиком дыма. — А батарейка вывалилась.
— Вы ее поправили? — спрашивает Микки.
— К тому времени у меня двоилось в глазах. Она куда-то закатилась.
— Батареечный убийца наносит новый удар, — хмыкает Микки.
— Это у вас такое чувство юмора? — кривится доктор Таун.
— А какое у меня чувство юмора? И разве у вас с ним проблемы?
— Могла батарейка выпасть сама? — вмешивается Воорт.
— Конечно.
— Значит, это мог бы быть настоящий несчастный случай.
— Вполне, — отвечает она.
Воорту хочется кричать от бессилия. Он привык иметь дело с явными насильственными действиями. Огнестрельные или колотые раны ужасны, но по крайней мере обычно с ними все ясно. Он, как специалист, может определить, что произошло и, как правило, почему. Жестокость этих действий — очевидное публичное проявление намерения, подтверждение конфликта между детективом и преступником. Грубое насилие — это в некотором смысле переход границы, вызов, признание, и обычно оно дает Воорту ощущение — пусть порой и обманчивое, — что в конечном счете он умнее убийцы и рано или поздно установит личность преступника.
