Новый вид — ночная комната. Темная фигура человека приближается ко мне. Это лицо мне знакомо, это была Лира, голая и раскованная, обнимающая меня всеми клетками своего тела. Она что-то произносит, но я не слышу, и возмущенная аудитория тоже не слышит — криком требует прибавить звук. Весь экран накрывает влажный поцелуй, камера приближается всё ближе и ближе.
— Ну хватит! — ведущий махнул планшетом. — Андрей, что скажете? Вы действительно считаете себя спасателем? Вы герой?
— Не знаю, ведь я ещё ничего не сделал.
— Вот именно, ничего не сделали, — крикнул кто-то из толпы. Люди зашумели, ведущий вскрикнул про порядок в зале.
— Я застрял в июле 1985 года. Как вы можете просить от меня того, чего ещё не было? Показанные события для меня открылись вместе с вами.
— Михаил, Миша, угомони зал, — Кротопоров взял микрофон, прочистил горло и бросился в атаку. — Миша, дай высказаться. Спасибо. Обратите внимание, дамы и господа. Андрей не извинился перед нами. По-русски, так сказать, наш герой — херой, просто лох обыкновенный. Он вообще никакой вины за собой не чувствует. Знаете, это потерянное поколение России, которое не хочет служить верой и правдой. Тридцать лет потеряли, тридцать лет школа не воспитывала патриотизму. Зумеры живут в деструктивных ценностях, это потенциальные вредители, будущие жертвы вражеских разведок. Что я могу сказать? Нам никакие попаданцы не нужны. России не нужен попаданец, нашим союзникам не требуется попаданчество. Идет гибридная война, мы в осадном лагере, все должны работать на фронт, на армию, на устав победы. Точка!
— Господин Кротопоров, посмотрите на юношу, — Гузеева взяла слово. — Ну слушать невозможно, ну посмотрите вы на него. Он — ребенок! Ну время такое, инфантильность, позднее созревание, это современное по-ко-ле-ние. Кого он там будет отстаивать? Пусть развивается в прошлом, вырастет, станет ответственным мужиком, вернется в наш год.
Кротопоров отмахнулся.
— Мне кажется, никто из вас не понимает, кто такие зумеры, — заявил мелированный Karton и тут же получил вой возмущения.
— Тебя вместе с ним надо отправить защищать Родину, — укорил генерал блогера.
— Пожалуйста, соблюдайте мои границы…
— Границы ты должен соблюдать, парень с крашенной гривой. Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь сейчас? Зумеры — это непоротое поколение. Задачи как выполнять будут? Как? Вы сами видели, как он отнесся к ветерану в вагоне.
— Можете прокомментировать? — ведущий зацепился за тему.
— Дал ему интернет не от чистого сердца, а так, на отвали.
— Как же Андрей должен был правильно поступить?
— Телефон свой отдать, — Кротопоров хлопнул рукой по креслу. — Нечего жлобить герою. Он должен стоять по стойке смирно, едва завидев его.
Аплодисменты.
— Прошлое не изменишь никаким попаданцем, — Кротопоров с каждой новой фразой раздувался, как жаба. — Надо воевать в настоящем с Трампом, понимаете? Чтобы больше не было эксцессов, выдвигаю инициативу: лишить временно гражданства зумеров, пока они не защитят страну. Вот мое предложение.
Аудитория заопладировала, Kartonа сразил не прекращающийся тик на оба глаза.
— Кротопоров, ну угомонитесь же наконец! А что мы тут будем с вами разговаривать, когда Андрея никто не спросил, хочет ли он отправиться попаданцем?
У меня склеился рот. Одно мычание вместо слов. Минуту спустя, когда все орали на всех, пол загудел, задрожал — разверзлась трещина, из нее выползла наружу черная пузыреобразная бомба, вся в проводах и с таймером.
— Как неожиданно, но ничего не поделаешь, — пожал плечами ведущий. — К сожалению, темпоральное возмущение почти растворилось, дамы и господа, нам придется попрощаться с героем сегодняшней программы. С вами был Михаил Сбитнев.
Взрыв.
Поезд резко остановился, засвистели тормоза. Известили: «Станция „Молодежная“». Я, только очнувшись, ринулся на выход. Сразу у вестибюля метро поймал такси, направился в сторону ЦКБ с пакетом свежих продуктов.
Голова всё ещё болела, но приходилось терпеть. Подруга Виктории Револиевны любезно заносила обезболивающее, привезенное из Италии с последней поездки, и оно здорово помогало. В больнице, как и Леонида, меня несколько раз обследовали, обтыкали приборами, но ничего серьезного не нашли. Водителю повезло гораздо меньше. Хорошо, что остался жив. Всё могло закончиться гораздо хуже. Например, смертью.
В палате было пусто, но чисто, всё съедалось белой краской. Мой водитель лежал, постанывая, я же тихонько присел рядом.
— Здравствуйте… Андрей Иванович.
— Добрый день, Леонид. Уже Григорьевич. Считайте, что скоро им буду.
— О как, — на израненном лице водителя появилось смущение.
— Возьму от отца, который воспитал. Настоящего не знаю и не помню. Григорий Максимович давно об этом мечтал.
— Вот оно что…
— Как вы, Леонид? Я ненадолго, предстоит ещё одна встреча. Держите пакет, крепите здоровье.
Я помог ему приподняться и подложил подушку за спину.
— Да нормально! Не переживайте. Синяки сойдут. Вон, у вас уже лицо совсем чистое. Только похудели вы что-то, Андрей Иванович, то есть Григорьевич.