Я рассказывал всё. Кто, что, когда, где. О том, как жил в России, а не в СССР. О том, что бывшие союзные республики воевали. О том, что войны сомкнулись в одном пучке, сожгли мир. О том, как погибал в метро, как остановившийся поезд в тоннеле пробило ракетой. О том, как оказался в мире 1985 года. Наконец, я рассказал о том, как пришлось выживать в коммунистической Москве, будучи комсомольским номенклатурщиком.
Не жалел деталей. Не стеснялся в масштабности описаний. Лира или пойдет со мной, или будет навсегда выброшена из жизни Велихова, хотел бы того бывший владелец этого тела или нет.
— Ты чудак, Андрей. Я люблю чудаков, — снова заулыбалась Лира. — Колись, кто же тебя так изменил?
— Лира! Понимаю, что бредово звучит, но ведь ты же в творческом обществе обитаешь. Тебе же известно, как вчувствоваться в мир других.
— Могу представить себе на минуту.
— Не думай логикой, Лира. Взгляни на меня. Прочувствуй, загляни внутрь.
Лира долго смотрела в мои глаза, ладонью провела по уже заросшей щеке. Её мучили сомнения, это ясно выражалось в самочувствии и движениях, но она не сбегала, не паниковала и не падала в ступор. За этой изящной манерностью показывалась сила.
— Мы общались два дня, как я вернулась в Москву. Мысленно улавливала перемену, но только сейчас поняла, насколько она серьезна. Чужой взгляд. Ты никогда так не смотрел на людей, Андрей. Чужой мне человек в родном теле.
— Эх… Значит, убедил? — мне было тяжело, словно выжали целиком и полностью.
— Не очень. Но я пытливая натура. Я всё разузнаю, — засмеялась Лира. Её подчеркнутые брови играли со мной. — Тяжело признаваться в шизофрении.
— Нет у меня никакой шизофрении.
— Допустим. Но ты заставил меня погрузиться в неуютные мысли.
— Тоскливый муд.
— Муд?
— Настроение такое, внутреннее самочувствие.
— Как интересно. Цветок интимный, необычный, раскрывается не с рассветом, а на закате. Не поняла я многого, но объясни вот что — зачем вообще стоило рассказывать? Жила бы без драмы, спокойно бы сделал мне предложение, пошли в ЗАГС…
— Затем, чтобы получить опору в этом мире. Ты чудачка. Совсем скоро уедешь. А я тут один, запертый в черепе чужого человека. Мне нужно было хоть кому-то высказаться. В дневнике уже столько листов исписано, ты б знала.
— Представляю… Только это всё равно не ответ, он меня не удовлетворил.
— Я не хочу погибать, Лира. Я хочу выжить. Кажется, сюда попал неспроста.
— И… ты хочешь… спасти? — брови девушки потянулись вверх.
— Советский Союз.
— Господи. Андрей, ты серьезно? Зачем спасать помойку. Ты сам сказал, что страна развалится.
— Слушай, уж я точно не за совок, но эта страна и не совсем помойка. Нужен билет наверх, чтобы я смог всё изменить.
— Билет, да не в ту сторону. Любой разумный желает отсюда сбежать… — сопротивлялась Лира. — Ты просишь от меня невозможного. Я чувствую себя неуютно.
— Лира, ну посуди сама. Если в 2028 году произошла ядерная война, а меня выбрасывают в 1985 год, прямо перед началом Перестройки, то знак слишком очевиден.
— Нисколько. Нисколько не очевиден. Может, тебя отправили для того, чтобы всё ускорилось и рассыпалось ещё сильнее. Ты плохо знаешь историю, значит.
— Что же я должен знать?
— Знаешь, чего больше всего боятся в Германии? — в голосе Лиры зазвучала не надменная серьезность. — Советских ядерных ракет. Мы заполонили Европу адскими стрелами. Люди боятся.
— Исправить можно всё.
— Лучше покончить с ним. Союз всегда был таким и будет.
— Разрушить всегда можно успеть, я говорю о своем опыте в общении со сверстниками.
— Напомни, сколько тебе лет? — заулыбалась Лира.
— Двадцать. И это не смешно. Нужно попробовать изменить историю. Ты что, предлагаешь просто согласиться прожить жизнь согласно той истории, по которой жил весь мир в 2028? Я не герой, не бог и не царь. Просто человек. Я молодой гай, который просто мечтает красиво жить.
Лира снова замолчала.
— Мне нужна твоя помощь. Ты лучше ладишь с людьми за границей. У тебя есть доступ на выезд, у тебя есть связи.
— Выездную визу папочка отобрал, — скверно заметила Лира.
— Мы поженимся. Станешь свободной, как и обещано, никогда не притронусь к тебе. Получишь выездную визу, уедешь на Запад. Кроме того, у тебя прекрасная дружба с неформалами. Они мне тоже нужны.
— Да их власть сожрет, Андрюш.
— Не сожрет, если действовать разумно. Даже в реальной истории Сахарова отпустили.
Лира вздохнула, встала, прошлась по комнате, сделала два глотка из бокала. Она что-то напевала под нос.
— Устала.
— Понимаю.
— Может, закончим на сегодня? В субботу скажу свое решение.
— Нет, в субботу слишком поздно. Мой папочка поставил ультиматум. Мы очень похожи друг на друга. Мы под семейной диктатурой.
— Ты точно чужой, — сказала Лира. — Настоящий Озёров никогда бы не сравнил с собой. Он величайший нарцисс. А ты чудак. И лапочка. Ты мне нравишься.
Она поднесла руку. Я пожал её.
— Раньше Андрей был такой доступный, а что можно сказать про нового? — Лира мягко ткнула в плечо.
— Проверишь на свадьбе, — увильнул от второй попытки меня поцеловать.