Кто именно допустил тут ошибку? Афганские коммунисты? Черт побери, часть их идей мне правда импонирует. Революционные изменения необходимы, потому что народ тут откровенно нищенствует. Но я же зумер, мне ближе всего Европа с постмодерном и сытой жизнью, а не исламский Восток. Афганцам, опять же, виднее в путях развития страны. Зачем вытягивать за уши человека, которому удобно сидеть на своем месте?
С другой стороны, есть советские коммунисты. Напугались переворота и сунулись аж целой армией в соседнюю страну. Гениальный ход. Теперь мы тут теряем своих пацанов за чужой холивар, пусть его начали идейно близкие к коммунистам политические афганцы, тратим ресурсы, которые пошли бы на реформы… О, как я заговорил у себя в голове. Да я уже почти что государственник!
Уже на выходе из здания, прямо у машины Инна внезапно заявила:
— Вы были совершенно бестактны, товарищ Озёров.
— К чему это сейчас сказано, Инна?
— Инна Александровна. Вас в ЦК ВЛКСМ совсем распустили? Что за постоянное ребячество.
Я встал в позу. Солнце било в глаза, но мне решительно хотелось защититься от претензии:
— Не считаю, что мое поведение ребяческое. Почему вы так решили?
— Кто же так разговаривает с нашими товарищами?
— Инна, если их не толкать к самостоятельности, то они до двухтысячного года будут сидеть за нашими спинами.
— Да пусть хоть до конца двадцать первого века будут сидеть, Андрей Григорьевич. Есть решения партии, есть указания двадцать шестого съезда, мы исполняем интернациональный долг. Вы идейно верный товарищ?
— Вы не контрольно-ревизионная комиссия, чтобы меня отчитывать, — взбесился я. — Закончим на этом.
— Нельзя просто так говорить им, что они должны взять себя в руки и сражаться. Они пытаются сделать, что могут.
— Да что вы? Значит, пусть советские пацаны и дальше бегают с моджахедами? Мы, может быть, комсомольцы и до высокой политики далеки, но размышлять-то нам кто запретил?
— Вы какой-то не такой. Вы странный. Я читала о вас, — Инна приоткрыла дверцу машины. — Эти экологические идеи, про которые теперь Западная Европа кричит и не нарадуется. Вы, может быть, герой для них, но здесь показали себя не по-товарищески.
Солнечный блик из одного окна озорно ударил мне в лицо. Только успел прикрыть рукой глаза, как последовал выстрел.
— Пригнитесь!
— Откуда стрельба? — водитель с пистолетом уложил меня в пыльный асфальт.
— Да с того окна!
Стрельба продолжилась. Выбежали афганские солдаты, Калашниковы затрещали очередями. Пальба прекратилась, когда из полностью разбитого окна выпало тело.
— Нам нужно ехать в штаб, — приказал солдат. — Поднимайтесь, живо!
Инна не реагировала. Я отряхнул себя и подошел к ней. На плече у неё горело красное пятно.
— Да она ранена! — потащил её на заднее сидение. — Вези к врачу.
— В штаб! — заорал солдат.
— В госпиталь, идиот, она помрет так.
— Я в порядке… — проговорила Инна. — Терпимо, доедем до штаба.
Водитель вжал на газ, и уазик пустил пыль по кричащей женскими и мужскими голосами улице. Я прижимал ладонь к её ране, и алая кровь, влажная и теплая, сейчас казалась мне самой страшной вещью на свете.
После крепкого чая из термоса склонение ко сну вмиг прекратилось. Как будто я бахнул энергетик перед субботней парой. Подполковник точно знал, как бороться с постоянно закрывающимися глазами.
Мы дышали вечерним кабульским воздухом. Отдых от дневного пекла и перестрелки придавал сил и минимальное спокойствие. Инну прооперировали. Как сказал офицер Бойко, её отправят домой первым рейсом, а пока она будет под присмотром врачей кабульского госпиталя.
Жара даже вечером стояла густым одеялом. В моем мире зелёные постоянно говорили: «Планету ожидают климатические изменения! Нас ждет климатическая миграция народов!» Что ж, пожив три дня в Афганистане, я на своей шкуре познал всю мощь агрессивной погоды. Если в 85-м так жарко, то что же будет дальше?
Нос страшно болел от солнечного ожога. Парни-срочники, державшие караул, советовали помазать лицо местным йогуртом, а потом дико ржали над моей белой мордой. Неловко-то как! Почему-то упустил момент с уязвимой кожей. Впрочем, откуда ж мне было знать, что Андрей Иванович редко принимал солнечные ванны? Номенклатурная кожа капризно вела себя от палящего солнца.
— А ты московский парень? — спросил подполковник.
— Да, — подумалось, что здесь я был честен дважды.
— Ну понятно. И что там в Москве сейчас? Как Горбачева встретили?
— Да вроде бы хорошо. В народе переговариваются: молодой, говорит правильные вещи, движет к изменениям. Оптимизм чувствуется.
— Ты про какой народ говоришь? — уточнил мой собеседник.
— Который в автобусах ездит и в магазинах стоит.
— Ну понятно. А кроме оптимизма что ещё заметил?
Я пожал плечами. Серьезных выводов о Горбачеве советский народ ещё не сделал. Но мой подполковник Бочко ожил, когда в разговоре упомянул Женеву. О ней он наслышан, так как проблема связана с его профессией напрямую. Но больше всего интерес вызывал сам Афганистан.