Витька обо всем этом слышал много раз, видел разные хитрости в отношениях взрослых между собой. Хотя бы тот же дядя Тимошин — как он хитрил! Все говорили: раньше, до революции, было гораздо тяжелее жить крестьянину, чем теперь, а при коммунизме все будут жить очень хорошо и легко. Но как исчезнут в отношениях людей несправедливость, хитрости и обман, которые есть сейчас, было неизвестно. Когда-нибудь, наверно, исчезнут, все ведь идет к лучшему! Кто-то со всем этим справится. Вот Сергей Иванович говорит, что людей надо убеждать Поди, убеди Крота, чтобы не врал на ни в чем не повинных парнишек. Убеди Серегина не бить тетку Прасковью! Кого-то, значит, надо убеждать, а кого-то наказывать.
А чье это дело — наказывать?
— Вот Настя ты не ходишь на собрания, — услышал Витька голос тети Лизы, — а ведь много дельного говорили сегодня о колхозных делах…
Что говорили на собрании о колхозных делах, Витька, поздно придя в клуб, не слышал, зато узнал все на следующий день.
Вечером, таким тихим и ясным, какой часто настает после грозы, отец вошел в избу и сказал:
— Сегодня целый день идет повторная ревизия в сельпо. Говорят, излишки обнаруживаются. Кто-то задумался о справедливости, хочет семь раз отмерить, один — отрезать. Все проверяют.
— Я знаю — кто! — заорал Витька в восторге.
— Откуда тебе знать? — возразил отец. — Вот я кое-что о твоих делах знаю.
И Витька, только собравшийся рассказать о девушке-следователе и о том, как Антон был у прокурора и как прокурор решил, что он хороший, добрый сын, вдруг осекся. Действительно, знать все это ему было неоткуда, если не считать подслушивания на подызбице у Ломовых. А как в этом признаться? Нет уж, лучше помолчать и спешно бежать к Антону.
— Значит, — сказал дядя Алексей, — возникли подозрения, что у вашего Поликарпа не все в порядке. Очень был бы рад за Антошкиного отца и за самого Антона.
Удивительно, что в тоне отца, откуда-то узнавшего о Витькиных проделках, было то насмешливо-доброе выражение, которое Витька так любил.
С испекла хлеб для колхоза и стала кроить сыновьям рубашки. Она двигалась особенно уверенно сегодня, ловко раскладывала на столе ситец; ножницы так и повертывались в ее руках.
— Вот тут припустить надо, — говорила она весело, — а то испортишь! Да ведь не рубашка меня наживала, а я рубашку! Авось справлюсь.
Скроила и сложила стопочкой.
Витька сказал, что у него штаны держатся всего на одной пуговице, и та едва жива.
— Возьми да пришей! — Мать протянула ему иголку с ниткой.
Витька снял брючонки, оторвал пуговицу, спросил:
— Пуговицу на старое место пришивать?
— На старое, сынок, — засмеялась мать.
Работа шла дружно. Из-под кровати мать вытащила узел с шерстью; она недавно остригла овец, и, как только развязала узел, шерсть — белая, черная, серая — так и заклубилась в ее руках. Мать с удовольствием уселась прямо на пол и стала разбирать: белую шерсть — к белой, черную — к черной.
— Вот как хорошо жить с овечками! — сказала она. — Спасибо скажешь государству — больше половины налога против прежнего нам скинули. Теперь завели овечек, и шерсть есть. Из этой мягонькой навяжу вам рукавички, а это — носки тебе и Феде. Из черной валенки скатаем отцу. Красивые будут валенки! А вот эту худенькую — на сдачу. Жесткая она, не славная…
Такой отбор матерью: лучшего — себе, в свою семью, а худшего — кому-нибудь, иной раз бывал при Витьке. Но он знал, что государству всегда сдавали все хорошее; зерно, молоко, масло. Он думал, что государство — это то же самое, что Советская страна, но, когда говорили «сдавать государству», — он представлял себе огромное место, куда свозят из колхозов хлеб, зерно, шерсть, масло яйца. Оттуда все это развозят по городам, где живут люди, работающие на фабриках, заводах, и служащие, у которых нет ни коров, ни овец. Вот они, значит, и получат эту свалявшуюся шерсть? Витька представил себе как кто-нибудь принесет ее домой, станет прясть, а ее и не раздернешь!
— Мамка, — сказал он, — я думаю, городские бабы вовсе эту шерсть не спрядут, она шибко свалялась.
— Что ты понимаешь! — закричала мать. — Городские бабы не прядут, не вяжут. Им машины и свяжут и спрядут. Это наша, колхозников, забота — все себе делать. Видел, как тетя Лиза ноготки вострит? Она прясть не будет, она в магазине купит.
Витька с удивлением взглянул на мать: только что она была такая веселая, сейчас же в ее голосе были обида и осуждение. Может быть, обиделась на тетю Лизу? Почему бы это? Она любит тетю Лизу и так ждала их с дядей Алексеем. Он не мог знать, что обида возникла еще с утра.