— Ты, Лиза, этого не знаешь и не говори: у нас в колхозе который год пугают, что не будут выдавать сено на трудодни, а потом выдают все равно. И Федот Осипыч, старый председатель, говорил; теперь новый, образованный, говорит. Образованные же все на свете знают… — Похоже было, что образованностью мать упрекает совсем не нового председателя, который еще только «обходится» в колхозе, а тетю Лизу, с такой усмешкой мать взглянула на нее.
Витька знал, что тетя Лиза работает там же, где и дядя, и для этого ей пришлось много учиться, но ведь она никогда не похвалялась перед матерью своей образованностью! Мать всегда и держалась с ней, как с ровней.
— У нас сено даже самым лодырям дают! Что же, если он родня председателю, как ему не дать? — продолжала мать…
И опять Витька сообразил, что мать совсем так не думает, но, сильно обиженная, в своей обиде хочет задеть тетю Лизу: пусть думает, что мать судит, как самая отсталая колхозница. Сочувствуя матери от всего сердца, Витька легко угадывал душевное ее состояние.
— Ну, а если взять кряду, сколько у нас женщин не работает? Кому есть кем заслониться, тот нынче и не работает, — повторила мать то, что говорила бригадиру Морозову. — Вот и тебе бы, Лиза, я думаю, работать совсем ни к чему…
— Почему это? — резко спросила тетя Лиза, и, видно, матери эта резкость доставила удовольствие: вот все-таки доняла она Лизу!
— Да у тебя Алексей — работник! Зарабатывает хорошо, чего тебе?
И тетя Лиза, не поняв, что мать продолжает «разыгрывать» ее, повторила, как в первые дни приезда, что одного своего хозяйства мало для женщины. И не в том дело, что муж хорошо зарабатывает, — мало человеку одного своего, и раз сила есть на что-нибудь большее, то он и должен работать.
_ Вот и ты, Настя…
— А кому я должная? Я никому в работе не должная. — Теперь мать горделиво усмехалась с полным со знанием своего превосходства в работе над тетей Лизой: пусть послушает, сколько мать наработала на своем веку! Она стала перечислять: — Григорий с войны пришел — все ребята живы, даже корову сберегла. А сколько женщин совсем-то без коров остались! И после войны я ни с чем не считалась, и когда взялась на колхоз хлеб печь. Никто из женщин не брался. Поди-ка две, а то и три квашни вымеси каждый день! Да ведь какую муку-то, бывало, привезут! Матушки! Черная, осолоделая, А у меня совесть не позволяет людям плохое сдать. Сушилку нашу сколько лет направить не могли! Это ты, Лиза, несправедливости не видала, а мы-то видели. Первый год нынче сушилка у нас, как у людей. Я в молодости батрачила. мне не грех и отдыхать. У меня еще Андрейка маленький… Теперь Григорий пусть работает. Нам, бабам, теперь черед пришел отдыхать.
Витька слушал с вниманием и жалостью; все, что говорила мать, он знал, но понимал сейчас гораздо яснее.
Тетя Лиза хотела что-то вставить, но дядя Алексей остановил ее, тронув за руку.
Мать продолжала горячо и страстно бросать слова:
— Мне теперь есть кем заслониться!.. Я тебе, Лиза, не удивляюсь, твоя работа легкая — отчего ее не работать? Ты ноготки напильничком востришь, а у нас. колхозниц, ногти обломанные, нам уж моду не догнать. Вот вы, городские, нас учить и хотите…
— Настя! — сказала тетя Лиза с упреком.
Но матери, как видел Витька, обида серьезно запала в голову. Ей, колхознице, умеющей хорошо работать и в колхозе и в своем хозяйстве — как заботливо она мажет «вушки» поросятам, как оглаживает свою Светланушку, как хлопотливо бежит на огород! — вдруг вся ее работа представилась тяжелой. А «городская» работа тети Лизы — легкой; и от этой своей легкой жизни она еще советует, чтобы мать продолжала тяжело работать… Справедливо ли это будет?
Вошел отец. Глаза матери так и сверкнули.
— Гриша! — закричала она. — Я на ток не пойду работать, я деньгами государству заплачу, нам и твоего хлеба хватит!
— Постой, мать, ты что-то не дело затеяла, — разобравшись, в чем суть, спокойно сказал отец. — Если бы все мы государству деньгами платили, а не работали, что бы было!
— Я не про то! — закричала мать. — Я про то, чтобы теперь нам. женщинам, отдыхать…
— От чего отдыхать, мать? — усмехнувшись, спросил отец. — От колхозной или от вашей, женской, домашней работы?
«Ну вот, теперь, — подумал Витька, — отец начнет ее убеждать, как было с тимошинским поросенком. И мать смирится».
Отец подошел и обнял мать за плечи. Но она вывернулась и крикнула:
— Не трожь! Мы, колхозницы, некрасивые, чего нас обнимать! У нас волосы незавитые… Уж лучшей тебя обниму, когда ты выпьешь, да отведу, да спать уложу…
Но отец не отошел, а еще крепче обнял и прижал к себе голову матери:
— Мы с тобой, мать, жизнь свою прожили в деревне, нарожали детей для того, чтобы они жили лучше нас. Тяжелый был и есть еще женский труд в колхозе, но мы стараемся его облегчить. И у Лизы есть свое тяжелое в ее труде. Не завидуй на ее как будто легкий труд; и хлеб ведь у тебя, когда испечется, легкий, а как тяжело ты квашню промешиваешь!
— Но все, же ее труд легче нашего…