Как же остро здесь ощущается одиночество! Батальонному командиру полагается устраивать у себя офицерские собрания, но у Сергея не лежит к этому душа: играть в карты и варить жженку на своей квартире он не позволит, а о чем говорить с сослуживцами за самоваром? Уж точно не о дебатах во французской Палате депутатов и не о политической экономии. Они даже «Сын Отечества» не читают. В прошлом месяце довольно долго толковали о войне, о выступлении в поход, о том, что будто бы Ермолов поведет корпус на соединение с частями генерала Фримона, задушившего неаполитанскую революцию, чтобы вместе ударить на турок, но теперь все примолкли.
Невосполнимый Александр Раевский! После его отъезда Муравьев досыта наговорился лишь пару раз – с прапорщиком Бестужевым-Рюминым, тоже переведенным в Полтавский полк. Он раньше служил в роте Ивана Щербатова. Вот бешеный теоретик! Сергей просил его заехать в Хомутец, если окажется по дороге, – развлечь отца. Бестужев состоит при учебной команде в Кременчуге…
Конечно, нелюдимость не добавит Муравьеву популярности. К тому же молодые офицеры часто рассчитывают на хлебосольство командира, когда, что называется, живот к хребту прилипнет, но Сергей даже чаю с бубликами не может им предложить. Он с начала года не получает жалованья! По чьей-то небрежности его формуляр из Семеновского полка не переслали в Полтавский, и платить ему здесь не хотят, он служит даром. А нужно ведь и за квартиру, и за фураж для трех лошадей, и на припасы себе и людям! Кошелек его катастрофически исхудал; придется опять просить папеньку о помощи, а выцарапать у него денег не так-то просто.
Похоже, он застрянет в Василькове на всю зиму – скулы заранее сводит от скуки. Ах, то ли дело на вечерах у Вадковского! Как не пожалеть о них и о самом полковнике. Его только что передали под военный суд. Мало ему истории со Шварцем, так еще новая напасть! Вадковскому выпало сопровождать в Псков часть бывших семеновцев, которых перевели в 1‑ю пешую дивизию генерала Лаптева. По прибытии на место Иван Федорович распорядился выдать им денег из экономической суммы; старик Лаптев взбеленился, а тут еще солдаты не придумали ничего лучше, как напиться пьяны и в таком виде попасться на глаза новому начальнику. Лаптев приказал их выпороть: «Вот так-то у нас заставляют повиноваться!» А на Вадковского подал жалобу «за грубое поведение».
При мысли о солдатах Сергей почувствовал горечь во рту. Вот уж кому выпала горькая доля! На них навеки проставлено клеймо «бунтовщиков», и в армии им поблажки не будет. Напрасно покрытые шрамами «чудо-богатыри», выслужившие свои сроки, надеялись на долгожданную отставку – царь в ней отказал. И запретил представлять ветеранов к производству в унтер-офицеры, а унтеров в офицеры за выслугу лет. Жен семеновцев выслали из Петербурга и даже из Москвы; детей их, отданных в кантонисты, не велено назначать куда-либо на службу, за каждым учредили особый надзор… Видать, пугачевщина всех сильно напугала, но ничему не научила.
Проходя мимо бурого здания штаба с посеревшими от пыли белыми наличниками, Муравьев замедлил шаг. Зайти, что ли, в канцелярию – справиться, прислали ли его формуляр? Скорее всего, нет, но тогда можно будет сказать, что бумаги его бывшего полка остались в Петербурге, не лучше ли съездить туда самому? Решившись, Сергей направился к крыльцу. Караульные отдали ему честь, один распахнул перед подполковником тяжелую дверь.
На столе перед гостем, допивавшим пятый стакан чаю, стояли три блюдца с разными вареньями, на большой тарелке остались только крошки.
– Подай еще бисквитов! – велел Александр Тургенев слуге, стоявшему у дверей.
– Нету-с, все вышли-с, – хмуро ответил тот.
– Ну так пошли кого-нибудь в лавку!
– Не нужно! – гость виновато взглянул на хозяина выпуклыми серыми глазами. – Если это для меня, то, право, не стоит беспокоиться: я сыт. Я обедал вчера у Измайлова.
В доказательство своих слов он расстегнул верхний из двух жилетов на совершенно плоском животе и отодвинул от себя стакан. Тургенев сделал знак слуге, чтоб убирал со стола.
– Очень любопытно! – обратился он снова к гостю, положив пухлую руку на кипу страниц, исписанных по-французски убористым почерком. – Вы позволите мне показать это брату?
– Я даже просил бы вас подержать это пока у себя.
Оба прошли из столовой в кабинет; Александр Иванович открыл ключиком ящик письменного стола, аккуратно вложил в него рукопись, снова запер ящик, а ключик убрал в тайничок. Сел тут же на стул, предложив долговязому гостю кресло. Тот подвернул полы василькового редингота и принял какую-то невероятную позу, скрестив и сдвинув в сторону худые ноги в панталонах канареечного цвета и коротких сапогах с кисточками. И этот наряд, сшитый по последней парижской моде, и узкое румяное лицо, вытянутое вперед вслед за акульим плавником носа, – все составляло контраст с домашним платьем и круглой, но тронутой нездоровой петербургской бледностью физиономией хозяина.
