Витгенштейн не задержался в Кишиневе, велев Орлову перед отъездом «принять надлежащие меры». И этот намек тоже был понятен. Но кем пожертвовать? Непенин останется командовать полком, как бы Нейман ни старался заменить его собою; тут уж уступить нельзя. Пожалуй, вот как будет лучше всего: Охотников получит отпуск по болезни, который ему в самом деле нужен, а начальство над школой для юнкеров примет майор Раевский. Он учился в московском Благородном пансионе, был при Бородине, получил золотую шпагу за храбрость, служил и в артиллерии, и в пехоте, и в кавалерии, пишет стихи не хуже Пушкина – кому, как не ему, устраивать дивизионную лицею? А Охотников, даст Бог, поправится в деревне у матушки на парном молоке. Вон Сергей Трубецкой, отпущенный лечиться за границу чуть ли не при смерти, харкая кровью, настолько поздоровел, что женился в Париже на графине Лаваль. И семеновская история на нем почти никак не отразилась – остался в гвардии, только мундир сменил на преображенский. Зато подполковника Муравьева-Апостола, в котором принимает живое участие Александр Раевский, не удалось перевести из Полтавского пехотного в 4‑й корпус, поскольку все семеновцы до сих пор находятся под подозрением и его, быть может, еще потребуют к суду. Интересный человек этот Сергей Иванович… Хорошо бы снова увидеться с ним в Киеве.
«Вероятно ли, чтобы Государь любимый, обожаемый, мог с такой высоты блага, счастия, славы низвергнуться в бездну ужасов тиранства? Но свидетельства добра и зла равно убедительны, неопровержимы…»
Сергей Муравьев вздохнул и закрыл книжку. Он заново перечитывал девятый том «Истории» Карамзина, который прислал ему Никита из Петербурга. В первый раз он был поражен и ошарашен, а теперь удручен. Неужели Россия обречена ходить по историческому кругу, подобно лошади, вращающей мельничный жернов?
Ему захотелось на воздух, на открытое место. Надев фуражку, он вышел на крыльцо с четырьмя облезлыми колоннами, спустился по просевшим ступеням и зашагал по немощеной улице с канавами по обе стороны.
Во всем Василькове было только три каменных здания, построенных в прошлом веке: Никольская церковь, собор на горе и здание присутственных мест на рыночной площади, ныне приспособленное под штаб Черниговского полка. Мужики снимали шапки и кланялись пану офицеру; мещаночки бросали на него нескромные взгляды. Обогнув площадь, Сергей стал подниматься на холм, с гребня которого сиял белизной стен и золотом ажурных крестов изящный собор Антония и Феодосия с пятью каплевидными главами.
Подъем был крутой, Сергей запыхался. Зато отсюда он видел, как на ладони, весь городок, реку Стугну с запрудой, а зайдя за собор – Киевскую дорогу, всползавшую на другой холм. В лицо ему дул теплый ветер с едва уловимым ароматом степи. Недалеко от погоста еще сохранились остатки земляного вала – во времена Киевской Руси князь Владимир поставил здесь крепость для защиты от кочевников.
Девять веков назад на этом самом месте стояли люди и смотрели вдаль точно так же, как он сейчас, подумалось Сергею. И они тоже не знали, что происходит в мире – в Греции, бывшей тогда частью Византии, во Франции или в Англии, о которых они вообще не имели ни малейшего понятия. Да что там, даже из Киева вести были редки! Держи ухо востро, жди каждый день беды и надейся, что она, даст Бог, пройдет стороной… Он начал спускаться с холма.
Из Петербурга давно нет никаких вестей, если не считать записки Плавильщикова[103], вложенной в книжку Карамзина, о том, что суд над 1‑м батальоном бывшего Семеновского полка возобновился: работу первой судебной комиссии, так и не выявившей зачинщиков, царь признал неудовлетворительной. Александр Раевский, к которому Муравьев мчался в Киев при первой возможности, уехал к Ермолову на Кавказ, оставив Сергею в утешение только несколько томов английской истории Дэвида Юма во французском переводе. Хомутец тоже хранит молчание, даже Елена не хочет черкнуть брату пару строк. Эта мертвая тишина давит на сердце, внушая самые черные мысли, которые к тому же порой оказываются основательными: Матюша, как выяснилось совершенно случайно, чудом победил смертельную болезнь, а Сергей объяснял себе его долгое молчание поездкой в Петербург! И что теперь думать о других родных и знакомых, не дающих о себе знать?
