– За тех, кто слышит, не поручусь, – посерьезнел граф. – И вам советую быть осмотрительнее в разговорах. Не забывайте, что les murs ont des oreilles[101], причем зачастую ослиные. И в кабаках подслушивают, как унтеры да рядовые сравнивают корпусного и дивизионного, и в кофейнях… А собрания в вашем собственном доме Иван Васильевич недавно назвал «беседами любителей вольных суждений».
Сабанеев! Ну конечно.
– Что же навело его на столь остроумное замечание, осмелюсь спросить?
Витгенштейн тяжело вздохнул.
– Вы знаете, я не любитель доносов. Но отмахнуться от них я не имею права. Уличают вашего Охотникова, который толкует в ланкастеровой школе о каком-то просвещении. И подполковника Липранди, приказывавшего часовым не утаивать от него никаких обид и молить Бога за него самого и за вас: дивизионный-де не даст солдат в обиду. Пишут, что к вам ходит Пушкин, который ругает публично не только военное начальство, но даже и правительство.
– Петр Христианович…
– Знаю, знаю, – устало махнул рукой генерал. – Делаю, что могу. Но предупреждаю, что за всем уследить не сумею.
Катенька караулила мужа в гостиной. Они вдвоем прошли в ее спальню, чтобы их не могли подслушать, и Орлов передал ей слова Витгенштейна.
– Ах, этот Сабанеев! – гневно воскликнула генеральша Орлова. – Почему его только терпят до сих пор?
– За заслуги…
– Оставь, пожалуйста! Нельзя же его прежней суровостью к врагу извинять гадкие поступки, которые он совершает ныне!
Михаил Федорович представил себе низкорослого, красноносого Сабанеева с круглыми, как у филина, близорукими глазами и рыжими бакенбардами. Как многие офицеры, начинавшие свою службу под командой Суворова, он часто чудил, вероятно, надеясь через странности перенять и гениальность своего бывшего начальника. В 16‑й дивизии посмеивались над сабанеевским катехизисом для солдат: «Бойтесь Бога, повинуйтесь начальникам, терпите без роптания, деритесь храбро, помните присягу – вот ваши обязанности». К Орлову он питал извечную неприязнь коротышек к великанам; впрочем, он со всеми, не исключая жены своей, разговаривал грубо, дерзко и презрительно, не делая различия между начальниками и подчиненными. Кстати, история его женитьбы любому другому генералу стоила бы карьеры: Сабанеев залучил к себе на ночь жену доктора Шиповского, а утром не отпустил домой, добился перевода ее мужа в другой корпус и вступил в брак с чужой женой, не получившей даже развода! Куда до таких «подвигов» Кромину. Но Сабанееву сошло это с рук. Он даже регулярно получает тысячи рублей ассигнациями на лечение своей печени, хотя его пристрастие к пуншу и другим горячим напиткам написано, что называется, у него на лице.
– Ну не слать же мне на него доносы! – возразил Орлов своей супруге. – Я уже решил для себя, что буду неуклонно придерживаться своей линии. А там – будь что будет.
Катенька горячо сжала его руку, заглядывая в глаза; он поцеловал ее в лоб и вышел.
Ему пришло на память письмо, полученное недавно от Вяземского, где князь Петр разъяснял причины своей отставки: принять назначенное ему новое место службы значило бы дать расписку в том, что впредь он не будет мыслить и поступать по-старому, а сие для него невозможно. «Служба Отечеству, конечно, священное дело, но не надобно пускаться в излишние отвлеченности; между нами и Отечеством есть лица, как между смертными и Богом – папы и попы». Асмодей считает унизительным для себя быть спицей в колесе, которое вертится противоположно его убеждениям, хотя бы лично он и не причинял никому никакого зла. Как знать, быть может, если все спицы встопорщатся разом, им удастся закрутить колесо в другую сторону?
…В лагеря выехали на закате, в дормезе. Орлов нарочно велел кучеру провезти их с Витгенштейном мимо площади, где он затеял строить манеж для занятий учебного батальона, на собственный счет.
– К декабрю должны закончить. Я просил штаб- и обер-офицеров не спешить ставить рекрут на фрунтовую ногу и уделять на первых порах больше внимания их нравственности, чем телодвижениям и выправке, – пояснял Михаил Федорович. – У нас будет целая зима для доведения их по фрунту до нужного вида.
Граф согласно кивал.
Ночь прошла спокойно. Орлову было не привыкать спать в карете во время своих служебных разъездов; Витгенштейн тоже ни на что не жаловался и к утру выглядел вполне бодрым. Невидимые барабанщики били зорю; встреченный на пути караул приветствовал генералов строго по уставу. Палатки выстроились стройными рядами; солдаты, умывавшиеся под навесом, вытягивались в струнку: «Здра-жла, ваше сиятель-ство!» Орлов сообщил главнокомандующему, что обязал всех ротных командиров завести бани; унтер-офицеры еженедельно осматривают людей: чисты ли рубахи и портянки. В этом лагере только позавтракали и отправились дальше.
