Как все переменилось за несколько лет! В четырнадцатом году сердце переполняла гордость от того, что ты русский. Освободители Европы! Сербам, молившим о помощи против турок, было в ней отказано ради того, чтобы бюст Александра, увенчанный лавровым венком, носили по улицам Берлина. И это не вызывало возмущения; Якушкин прекрасно помнил, как искренне они, молодые офицеры, любили тогда царя. Во Франции, рисовавшейся их воображению неким Эдемом во время пребывания в пансионе, ученики аббатов и маркизов неожиданно ощутили свое нравственное превосходство над их сородичами. Они-то усвоили уроки Дидро и Вольтера, Монтескье и Руссо и оказались первыми в классе, оставив далеко позади ленивых французов! А потом было возвращение в отечество, суровое отрезвление. Якушкин не мог забыть вступления 1‑й гвардейской дивизии в столицу. У Петергофской заставы наскоро выстроили Триумфальную арку, водрузив на нее шесть алебастровых коней по числу гвардейских полков. Вдовствующая императрица и великая княжна Анна Павловна приехали в золоченой карете. Появился Александр, гарцевавший на рыжем коне во главе дивизии. Вот он направился к карете, чтобы склонить обнаженную шпагу перед своей матушкой. Он был красив и величествен, все любовались им! Но вдруг дорогу перебежал мужик – перед самой лошадью императора! Александр Благословенный дал шпоры своему коню и бросился на мужика со шпагой; полиция замахала палками… Якушкин и его товарищ, стоявшие возле самой кареты, не верили своим глазам. Какое преображение! Точно кошка из басни Измайлова, превращенная в красавицу, но в брачную ночь погнавшаяся за мышью, – «природной склонности ничем не истребишь». Они сгорали от стыда и отворачивались… А все остальные как будто не нашли в этом поступке ничего неприличного для великого государя. И немудрено: два года великих потрясений, перекроивших Европу, не осушили болота российской жизни, где по-прежнему громче всех квакало старичье, выхваляя все старое и порицая стремление к новому. С каждым прожитым годом это болото засасывало все глубже, распространяясь все шире. В нем потонули и лавры, и надежды…
Чтобы хорошо устроиться на болоте, нужно занять свою кочку и сидеть на ней, подквакивая остальным, только не слишком усердно, чтобы не привлечь внимания цапли. На сухой и высокой кочке небезопасно, потому что много желающих завладеть ею самому, но и бултыхаться в болотной жиже – участь незавидная: рано или поздно утянет на дно. И чем сильнее дергаться, вырываясь из трясины, тем быстрее наступит конец. Так что же делать? Выходит, остается одно: бежать от болота прочь, искать другого места.
Сколько Иван себя помнил, он всегда безотчетно боялся прозябания, бессмысленного, животного существования. Война со всеми ее тяготами, жестокостью и лишениями теперь казалась самой яркой, насыщенной порой его жизни: перед ним была цель, благородство которой не подвергалось сомнению; чувство сопричастности к великим событиям давало силы преодолевать невзгоды и сносить несправедливости. Затем его поглотила любовь к Телании… Как ни велика была эта любовь, воспоминаний о ней недостаточно, чтобы наполнить жизнь; надобна цель. Общество? Его цель слишком далека и расплывчата. Жуково? Благоденствие и безопасность ста двадцати вверенных ему душ? С некоторых пор Якушкин стал сомневаться в своей способности исполнить добровольно принятые на себя обязательства. Напрасно он уверял себя, что, пусть и медленно, продвигается к цели: напротив, он чувствовал, что беспрестанно от нее удаляется. Барахтается в трясине. А выжить на болоте может только растение – тростник, но не думающий.
Готов ли он пустить корни и покорно кланяться ветру?
Ему двадцать семь лет. Он еще молод – чувствует себя молодым, способным на сильные чувства и такие же поступки. Здоровье еще позволяет поставить перед собой временную цель и, стремясь к ней, подарить себе яркие ощущения. Греция! Только она даст ему возможность обновить свою жизнь!
«Не правда ли, что вы меня не забыли, хотя я ничего не писал и давно не получал об вас никакого известия? Мóчи нет, почтенный Александр Иванович, как мне хочется недели две побывать в этом пакостном Петербурге – без Карамзиных, без вас двух, да еще без некоторых избранных, соскучишься и не в Кишиневе…»
