Александр Иванович снял очки и помял пальцами веки. Только бы Пушкин не наделал новых глупостей, пытаясь подражать Байрону не только в стихах! Сейчас достаточно хлопот с князем Вяземским, а если и в пушкинском письме усмотрят что-нибудь подозрительное (его же вскрывали на почте), то проклинаемый им Кишинев покажется Александру раем!
Все как с цепи сорвались: доносят, клевещут друг на друга – единственно ради того, чтобы самим не попасть под подозрение. Каразина недавно выпустили из Шлиссельбурга и выслали в его харьковское имение под полицейский надзор, но у него нашлось множество преемников. Воейков, которому Греч поручил в своем журнале отдел критики, советовал своему благодетелю бежать от гонений за границу, обещая позаботиться о «Сыне Отечества», а оказалось, что он же и строчил на него наветы, чтобы стать единоличным владельцем журнала! Гречу раскрыл глаза Булгарин, хотя, возможно, и он действовал не бескорыстно – метил на место Воейкова. Возмущенный таким коварством и неблагодарностью, Греч рассказал обо всем Грибовскому – библиотекарю Гвардейского Генерального штаба, не зная, что как раз Грибовский и возглавил тайную полицию при гвардии, насадив своих шпионов вплоть до солдатских бань, и возвел поклеп на Федора Глинку… Досадно, что среди сорока имен «заговорщиков», выявленных Грибовским, указаны брат Николай и все Муравьевы – «недовольные неудачею по службе и жадные возвыситься».
«Орлов женился; вы спросите, каким образом? Не понимаю. Голова его тверда; душа прекрасная; но чёрт ли в них? Он женился; наденет халат и скажет: Beatus qui procul[84]…»
Тургенев грустно усмехнулся: в Пушкине говорит досада и ревность. Он сам неравнодушен к Катерине Раевской, это бросалось в глаза. Пророчествам его грош цена: у мадемуазель Раевской характер, как у Марфы Посадницы, она не потерпит мужа в халате…
Глинка говорил, что Грибовский донес и на Орлова – собрал все самые нелепые сплетни и представил записку о январском съезде в Москве. Якобы Орлов там предлагал заменить Союз Благоденствия новым Обществом, центр которого составляли бы «Невидимые братья», а прочих членов разделить по языкам[85] и обязать платить «братьям» дань. Васильчиков пока только копит подобные бредни, вычленяя из них крупицы здравого смысла, чтобы после подать государю нечто более дельное. Зато Милорадович сразу явился к царю, как только тот прибыл в Петербург, и заявил ему, что в столице, в самом деле, существовало тайное общество, в котором состояли и некоторые из офицеров Семеновского полка; в этом Обществе велись вольнолюбивые беседы, обсуждались даже несбыточные прожекты, но дальше разговоров дело не заходило. С иностранными агентами члены Общества связей не устанавливали, к октябрьской истории никакого отношения не имеют; более того, солдатский бунт раскрыл им глаза, заставил ужаснуться и раскаяться. Тайного общества более не существует! Оно прекратило свое существование по собственному решению. В общем, генерал-губернатор решил пойти с карты «повинную голову меч не сечет». Дай-то Бог, чтобы она оказалась козырной! Но в играх с царем никаких правил не существует.
В Варшаве, на пути в Петербург, Александр издал запрещение Вяземскому возвращаться в Польшу, так что княгине Вере пришлось ехать туда одной, чтобы забрать детей и вещи. Князь Петр совершил два великих проступка: во-первых, хвалил Бенжамена Констана и Казимира Перье, принадлежащих к оппозиции во французской Палате депутатов, а во-вторых, перед отъездом в отпуск не зашел откланяться к великому князю Константину. Чиновники не должны высказывать мнений, противоречащих линии правительства, и обязаны оказывать уважение членам императорской фамилии! Но Вяземский служил не в канцелярии великого князя, а при комиссаре Новосильцеве и потому не счел нужным являться к цесаревичу «за распоряжениями». Что же касается мнений, то он их высказывал не публично, а в совершенно частных разговорах и письмах к родным и близким. Князь Петр не младенец и прекрасно знал, что письма перехватываются, потому и критиковал в них все, с чем был несогласен: ненужные запреты, поход в Италию, назначение недостойных людей на важные посты. Он рассуждал, что его одинокий голос прозвучит громче среди кладбищенского молчания и царь узнает таким образом о тщательно скрываемых от него вещах. Асмодей надеялся, что его станут использовать на манер комнатного термометра, не дающего ни тепла, ни света, но позволяющего узнать настоящую температуру. Теперь его вразумили: служить Отечеству и служить царю – не одно и то же. Нужно выбирать.
