Вяземский бесится и не желает служить вообще. Он сразу написал прошение об отставке из звания камер-юнкера, а вслед послал письмо Карамзину[86], заклиная его не ходатайствовать о нем перед царем. Карамзин все же просил императора объяснить «неприятность», постигшую его воспитанника; тот отвечал с улыбкой, что князь провинился «нескромными разговорами о политике», но может снова вступить в службу по любому ведомству, исключая те, что находятся в Царстве Польском. Между тем завистники не дремали: как-то утром, прогуливаясь по саду, царь стал пенять Карамзину, что вот он заступается за Вяземского, а тот недавно написал ругательные стихи на правительство. Николай Михайлович был поражен, сказал, что не смеет спорить с государем, но что же это за стихи? Ему было предъявлено письменное доказательство – сатирическое сравнение Москвы с Петербургом, которое князь Петр сочинил десять лет тому назад! Так сказать, грехи молодости!
Все уговаривали Вяземского образумиться, но он упорствует в своем нежелании служить. И в Петербурге, и в Москве ему душно, а в Ревеле, куда он с охотою поехал бы, сейчас нет вакансий. Никакой вины за собой он не признает: два года назад его убеждения согласовались с мнением правительства, а теперь вдруг оказались ему противоположны! Он не намерен становиться флюгером, чтобы не вызывать неудовольствия хамелеонов!
Что он станет делать, лишившись жалованья? Жена, четверо детей, младшему едва ли исполнился год… Сколько пришлось хлопотать в свое время, чтобы добыть Асмодею место чиновника для иностранной переписки в Варшаве! Отцовское наследство он давно успел промотать, Остафьево доходов не приносит… Нет уж, пусть Пушкин сидит в своем Кишиневе и корпит над переводами молдавских законов с французского на русский, за которые засадил его Инзов. А на досуге воспевает в стихах красу гречанок и цыганок. Хотя, конечно, можно попробовать осторожно разузнать, позволят ли ему выбраться в столицу на несколько дней. Как-как он тут пишет? «Я привезу вам за то сочинение во вкусе Апокалипсиса и посвящу вам, христолюбивому пастырю поэтического нашего стада…» О Господи, этого еще не хватало!
Слезши с лошади, Муравьев-Апостол отдал поводья Андрею, с трудом поднялся на онемевших ногах на крыльцо, прошел через сени в хату и рухнул на лавку под полкой с горшками, предоставив Луке снимать с себя сапоги.
«Нет, это совершенно невозможно, – думал он, закрыв глаза и прислонившись затылком к стене. – До сентября еще больше трех месяцев! Да и позволят ли еще подать в отставку? Ладно, пусть не полная свобода, но лишь бы перевестись куда-нибудь отсюда! Надо поехать в Киев к генералу Раевскому, напомнить ему о себе, о кампании четырнадцатого года, и попроситься снова под его начало, в его корпус. Сейчас ему не до меня, он выдает замуж дочь, но до двадцатого нужно непременно найти способ отлучиться и поехать в Киев. Черт бы побрал этот Черниговский полк!»
Этой зимой Сергея откомандировали из Полтавского полка в Черниговский, отдав под его начало третий батальон. Солдат разбросали по деревням – «на тесные квартиры»; чтобы объехать их все, приходилось делать восемьдесят верст в один конец. И какой батальон! Ни малейшего представления о дисциплине, о службе вообще! Отмыть его как следует – и то еще до конца не удалось! Все лето придется бегать из деревни в деревню и всех учить – и солдат, и офицеров. А командиры кто! Дивизионный – генерал Нейдгарт, в последние две кампании служивший квартирмейстером, человек невежественный и грубый; корпусной – генерал-лейтенант Рот, французский дворянин, принявший русское подданство, но так и не выучившийся русскому языку, жестокий с солдатами и капризный с подчиненными, охотник до чужих жен. Полковые офицеры – точно из другого мира; самым ученым считается тот, кто способен без ошибок подписать свое имя. Что делается в остальном свете, здесь совершенно неизвестно, да и не интересует почти никого. Вот вам российская армия!
С двадцатого мая начнутся учения. Надо будет собрать волю в кулак и на три месяца забыть об усталости, занимаясь своим батальоном, – не ради славы, а чтобы избежать неприятностей и оскорблений со стороны начальства. Но если окажется, что надежды на продвижение по службе нет, Сергей покинет ее совсем – это единственный способ избавиться от Черниговского полка. Свободный от службы, он будет гораздо более полезен и другим, и самому себе.
На покрытом льняной скатертью столе уже лежал хлеб, завернутый в рушник; Лука разложил приборы, поставил тарелки, достал из печи ужин. Муравьев поднялся и пересел на ослин – узкую переносную скамью перед столом, поклонившись прежде темным образам в покутье и перекрестившись.
Рассеянно хлебая борщ, он продолжал свои невеселые мысли. Даже при удачных обстоятельствах необходимо прослужить восемь лет, чтобы стать генералом. Случись сейчас война, он добился бы генеральства за год. А война очень даже может случиться!
