– Крепостное право есть величайшая гнусность! Любого, кто станет говорить противное, я буду держать за подлеца!
– Это вы так говорите, потому что сами крепостных не имеете!
Инзов произнес эти слова с легкой улыбкой, надеясь остудить Пушкина, но сделал только хуже.
– Не имею и никогда иметь не буду, потому что не ручаюсь составить их благополучие. И всякого владеющего крестьянами почитаю бесчестным человеком!
– И отца вашего?
– Отец мой честен, хотя и не имеет одинаковых со мною правил. По крайней мере, он не лицемерит: не живет в деревне, поскольку ни шиша не понимает в хозяйстве, и не ходит в департамент, называя воровство и кропание бумажек службой. А всех помещиков, которые ни к чему на свете не пригодны и только небо коптят, однако строят из себя Неронов, я бы повесил – ей-богу, повесил! Сам бы петли на шеи надевал!
– Vous y allez trop fort, mon cher![90]
Иван Никитич кашлянул со значением, указав глазами на лакеев в белых перчатках, стоявших за стульями.
– Вам, молодой человек, следует вести себя скромнее! – назидательно сказал сосед Инзова, пожилой чиновник с блестящей лысиной и красными прожилками на жирном лице, упиравшийся в стол своим круглым тугим животом. – Вы разговорчивы не по чину!
– Так вы, милостивый государь, меня не слушайте! Я же вас не слушаю.
Бросив неодобрительный взгляд на Пушкина, Инзов заговорил с соседом о своих планах оранжереи, которую он хотел пристроить к дому. Но через некоторое время их беседе помешал новый спор, разгоревшийся на другом конце стола: канцелярский переводчик вздумал завести с Пушкиным разговор о Наполеоне.
– Пусть так, – горячился Пушкин, – он растоптал свободу, чтобы упиться властью, но он увил лаврами цепи, надетые им на французов, и они гордились своим рабством!
– Он натравил народы друг на друга, опустошил всю Европу! Поделом ему!
– Не вам это говорить!
Пушкин отшвырнул от себя приборы, они с громким звоном ударились о тарелку, так что все невольно вздрогнули. Он стал красен – точь-в-точь как отвороты его черного сюртука, надетого поверх белого жилета (чтобы все вместе напоминало трехцветный флаг греческих повстанцев).
– Прежде народы восставали друг против друга, – выпалил он, – а теперь король неаполитанский воюет со своим народом, прусский король воюет с народом, гишпанский – тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмет верх.
За столом настало глубокое молчание. Даже Инзов оказался в затруднении, не зная, как прервать его.
– Пирожное подавать? – спросил вошедший повар.
– Подавай, подавай, голубчик, – благодарно обратился к нему Иван Никитич.
После обеда Пушкин сразу ушел к себе, а толстый чиновник проследовал за Инзовым в кабинет.
– Вы уж простите меня за прямоту, ваше превосходительство, но вы слишком много воли даете вашей молодежи, – начал он, с громким сопением устраиваясь наискось на канапе, которое жалобно стонало под его тяжестью.
– Знаю, знаю, это вы о Пушкине, – мягко перебил его Инзов. – Видите ли, он, как все парнасские жители, иногда обнаруживает в разговорах… пиитические мысли. Но я уверен, что лета образумят его. Кстати, он сегодня именинник, потому я и не стал его осаживать слишком резко. Но завтра непременно поставлю ему на вид.
…Придя к себе в комнату, Пушкин упал навзничь на скрипнувший диван и с ненавистью уставился в стену, оклеенную голубыми обоями, с неопрятными следами от восковых пуль (никак не удавалось выложить пулями сердце, стреляя из пистолета). Все три окна были распахнуты настежь, свежий ветерок из сада теребил бумаги на столе и перелистывал страницы раскрытых книг, разбросанных где попало, однако окна были забраны железными решетками – тюрьма! Тюрьма!
В прихожей послышались шаги и голоса; вошли Алексеев, Пущин и Пестель; Пушкин поднялся с дивана. С Алексеевым они уже виделись утром, а двум другим он пожал руки, но особым образом – обхватывая пальцами запястье.
– Je parie que vous vous êtes encore disputé avec quelqu'un[91], – сказал Алексеев, усаживаясь на стул.
– La dispute est toujours une très bonne chose en ce qu'elle aide à digérer, – мрачно ответствовал Пушкин. – Du reste, elle n'a jamais persuadé personne. Il n’y a que les imbéciles qui pensent le contraire[92].
– Не с полицмейстером ли?
– Нет. Инзушка меня предупреждает, если он придет обедать, и я тогда обедаю у Орлова. Вот ведь толоконный лоб: никак не могу ему объяснить, что, не имея состояния, я не в состоянии платить!
Пущин не понимал, о чем они говорят; Пушкин неохотно признался, что в Кишиневе его разыскала повестка из Москвы об уплате двух тысяч рублей по заемному письму на имя барона Шиллинга, которому он давно еще проигрался в карты, но надеялся, что тот не станет требовать этих денег, снизойдя к неопытной юности.
