– Вам ведь сегодня исполнилось двадцать два года, не так ли? – осведомился Пестель. – Это магическое число! Древнееврейский алфавит состоит из 22 букв, которые соответствуют 22 путям, соединяющим между собою десять сефирот, то есть божественных ипостасей, в Древе Жизни. И если разделить 22 на семь, то получится иррациональное число пи, необходимое для вычисления площади круга и движения планет.
Пушкин слушал его с уважительным вниманием. Затем в его глазах промелькнуло совсем детское любопытство, когда Пущин достал из кармана и подал ему коробочку, перевязанную тонкой ленточкой, поздравив с днем рождения. В коробочке оказалось кольцо с изображением Адамовой головы и перекрещенных костей. Пушкин немедленно надел его на указательный палец правой руки, хотел было броситься Пущину на шею, но сдержался, приставил к шее руку, отогнув большой палец под прямым углом к остальным, а затем сделал резкий жест, как будто перерезает себе горло. Порывшись в бумагах на столе, выудил нужный листок, встал лицом к Пущину, выставив вперед правую ногу, и принялся читать звучным, выразительным голосом:
Во время чтения Павел Сергеевич смущенно шевелил усами, а по его окончании все трижды хлопнули в ладоши в знак одобрения.
– Не нужно ли вам передать что-нибудь в Киев? – снова спросил Пестель. – Я завтра возвращаюсь в Тульчин, а оттуда поеду к генералу Раевскому.
– Как, уже завтра?
– Да. Любезный Николай Степанович подготовил все выписки.
Алексеев делал выписки из архивов о сношениях с Сербией русских главнокомандующих – Михельсона, Прозоровского, Багратиона, Каменского и Кутузова. Его просил об этом Киселев, видимо, не оставивший надежды на то, что 2‑я армия все же вмешается в балканские дела, раз турки уже ввели войска в Дунайские княжества.
– Вы думаете, сербы подымутся? – Пушкин переводил взгляд с одного гостя на другого. Все только пожимали плечами.
– Вряд ли. Ипсилантия не так давно разбили при Галаце, – сообщил Пестель.
– Басни! Наговоры молдаван!
– Нимало, я это знаю наверное и могу рассказать вам подробности, если желаете.
Пушкин желал. Его голубые глаза сияли звездами, пока он слушал, как гетеристы четыре часа отбивали атаки турок. Истратив все боеприпасы, тридцать два последних защитника левого бастиона пробились через кольцо неприятелей клинками и уже в городе погибли все до последнего, а еще сорок пять удерживали центральный бастион до темноты, уложив не менее семисот турок. Перед рассветом они запалили фитили пушек, чтобы те выстрелили сами, потом бросили вперед свои бурки, заставив турок разрядить по ним ружья (старый прием клефтов[94]), и, пока те перезаряжали оружие, вырвались из окружения, но их осталось не более двух десятков.
– Ай да молодцы! – воскликнул Пушкин по окончании рассказа. – Что с того, если одно сражение проиграно? Нет, дело не погибло, оно еще только загорается! Что за люди эти клефты! Герои! Кстати, слышали вы сегодня ночью тревогу? Это бежали каторжники! Я ходил к ним прежде беседовать, и один из них, первостатейный разбойник, сказал мне вчера вечером: «Клетка надломлена, настанет ночь, а мы птицы ночные и вольные!» Я его не выдал. Ночью вдруг слышу – бьет барабан! Я скорее к острогу. Барабанщик, мальчик лет шестнадцати, лупит палочками что есть силы, а у него по лицу струится кровь, глаз вырван и висит на щеке – один из беглецов ударил его ножом! Сейчас снова пойду туда: узнаю, не попался ли мой приятель.
– Ох, не похвалит вас Инзов за такие знакомства! – погрозил ему пальцем Алексеев.
– Его знакомства ничем не лучше моих! Кто все эти высокопревосходительства, генералы и сенаторы, если не разбойники и воры? Только их никто не ловит да в острог не сажает, вот и вся разница.
По лицу Пестеля пробежала мимолетная тень, но этого никто не заметил.
– Поди, поди сюда, великий карбонари!
Смущенный таким обращением, Михаил Фонвизин все же подошел четким шагом к генералу Ермолову, который заключил его в объятия. Остальные гости, тоже приехавшие с визитом, поглядывали на них и перешептывались украдкой. Мишелю было слегка досадно, но не мог же он не явиться к своему бывшему командиру! Даже в газетах напечатали, что Ермолов, возвращаясь из Царского Села на усмиренный им Кавказ, почтил своим посещением древнюю столицу.
– Я ничего не хочу знать, что у вас делается, – шепнул Алексей Петрович на ухо Фонвизину, обхватив его рукою за плечи, – но скажу тебе, что он вас так боится, как бы я желал, чтобы он меня боялся.
