Прежде всего, он рассорился с Владимиреску. Да, их цели были различны с самого начала, и Владимиреску этого не скрывал: ему не было никакого дела до независимости Греции, он воевал против всех притеснителей своего народа, князь Александр же смотрел на него как на своего подчиненного. Турки прекрасно уразумели всю выгоду от раздоров между вождями восстания и прислали Владимиреску фирман о назначении его владетелем Валахии, если он обратит свое оружие против Ипсиланти. Ах, если бы князь прежде узнал получше этого человека! Однако еще не все было потеряно, при желании можно было бы договориться, но Ипсиланти приказал схватить Владимиреску и казнил его за измену. Этим он ничуть не помог своему делу, лишив себя поддержки арнаутов.
С кем он остался? Со «Священным отрядом» из греческих юношей, которым было не занимать отваги, но не хватало опыта, и кучкой авантюристов, прикрывавших свое грабительство словами о свободе и независимости. Не больше восьми тысяч человек, а князь утверждал, будто у него целых двадцать тысяч, и тем встревожил турок! Его брат Николай, молодой человек двадцати пяти лет от роду, оказался плохим тактиком и никчемным полководцем; в начале июня он был разбит под Драгашанами, погубив почти весь «Священный отряд». После того все три брата Ипсиланти бежали из Молдавии, причем в последнем своем приказе генерал-эфор отказался именовать покинутых им людей воинами, назвав их трусливым человеческим стадом, клятвопреступниками и коварными предателями. Это было нехорошо и неблагородно, ведь через десять дней после Драгашан Афанасий Карпенисиотис, первым вставший под знамена Ипсиланти в Яссах и сражавшийся при Галаце, пал, как новый Леонид, под Скулянами вместе со своим отрядом из трехсот человек у переправы через Прут на российский берег, то есть у самых ворот спасения.
Последний бой гетеристов длился целых восемь часов. Турок, которых было вдесятеро больше, удержали от преследования только русская батарея, бывшая в полной готовности, два батальона пехоты и отряд казаков, выстроившиеся на берегу.
Как тяжело было русским солдатам смотреть на гибель единоверцев, отстреливавшихся из пушек и ружей от турецкой кавалерии и пехоты! (Пустить в ход артиллерию турки не решились, чтобы ядра случайно не перелетели на российскую территорию.) Когда уцелевшие греки побежали к реке, надеясь переплыть ее, некоторые пехотинцы бросились им на помощь; офицеры вынуждены были останавливать их стрельбою из пистолетов. Нескольких полумертвых греков все-таки вытащили из воды; Карпенисиотис перед смертью убил двух турок…
Эти стихи написал Пушкин, когда Горчаков, посланный Орловым в Скуляны, вернулся оттуда с подробным отчетом. Генерал Инзов тоже был там – впереди толпы из тысяч русских и молдаван, ломавших руки от бессилия… Пушкин, наверное, что-то задумал: ходит по разным собраниям, сидит там у стола со своей записной книжкой, рисует профили князя Александра рядом с Лувелем и Зандом… Об Ипсиланти ходят самые разные толки; говорят, что все три брата перешли австрийскую границу с разрешения властей, чтобы попасть в Грецию через Триест, но были схвачены в Венгрии и посажены в Мукачевский замок. Четвертый брат, Дмитрий, на днях уехал в Морею; он бывший адъютант генерала Раевского…
– Вот я и приехал посмотреть, чему вы тут солдатушек учите, – откровенно намекнул Витгенштейн.
– Почту за счастье сопровождать вас, Петр Христианович, – отозвался Орлов.
После обеда Непенин немедленно уехал обратно в свой полк. Орлов услал ординарцев предупредить командиров об инспекции и пошел посмотреть, удобно ли устроился гость, намеревавшийся немного отдохнуть.
Выслав камердинера, Витгенштейн вперил в Орлова свои серые, ничуть не помутневшие глаза.
– Vous êtes connu dans le pays comme le loup blanc[100], – сказал он, не покидая шутливого тона, взятого за обедом. – Известно ли вам, что нижние чины в Тирасполе называют 16‑ю дивизию «орловщиной»?
Михаил Федорович слегка смутился.
– Надеюсь, ни те, кто это говорит, ни те, кто это слышит, не вкладывают в сие слово никакого дурного смысла? Мне это было бы очень неприятно.
