— Ну как бы тебе сказать… лично я его вообще не понимал. Совсем. Он мне казался, знаешь, таким странным парнем, немножко не от мира сего, который витает где-то в облаках, живёт по каким-то своим законам… С деньгами он, например, не умел обращаться. Совсем. Да и вообще не умел ни с кем говорить о деле, вечно включал добренького когда ни попадя, нет, я не спорю, порой это уместно, но не всегда же…
— Включал добренького? — Хельга брезгливо поморщилась и сделала из кружки большой глоток, едва ли не допив её до дна, — не иначе, в попытке вымыть из мозга эту дурацкую, противную формулировку.
— Ну ты поняла. Нет, его дело, конечно, я не лезу… но ты знаешь, что мне всё это время было совсем не понятно?
— Что?
— Почему он всем так нравится, — сказал Сид и тут же осёкся, — ну то есть… не подумай чего, но, по правде сказать, он всегда был этаким лошком, знаешь, из тех, кого обычно чмырят и дразнят. А у нас как-то… и не скажешь ведь, чтобы в школе все были такие милые и понимающие, правда ведь, Патаки? Да ты и сама знаешь, ты ведь задирала многих…
Хельга осушила кружку до дна и многозначительно кашлянула, делая знак официанту.
— Ром-колу, пожалуйста, — она сжала зубы, чувствуя, как по скулам заходили желваки. Для того, чтобы вынести пьяные откровения Сида Гифальди, весело поливающего грязью любовь всей Хельгиной жизни, пива будет явно маловато.
— Хельга?
— Что? — ледяным тоном поинтересовалась она.
— Извини, я… я не должен был говорить так о тебе?
— Нет-нет, продолжай.
Сид был явно недостаточно трезв, чтобы распознать сарказм.
— Наверное, с моей стороны не очень хорошо так говорить, мы с ним всё-таки неплохо общались, но знаешь… мне всегда это казалось каким-то несправедливым. Других таких добреньких травят, задирают, подвешивают за штаны к баскетбольным кольцам, а он… а его почему-то все любят. Набиваются к нему в друзья, бегают за ним, Арнольд то, Арнольд сё… девчонки, опять же… Он ведь и тебе нравился, правда?
Хельга нервно сглотнула. О том, что Арнольд ей нравился, знали — по меньшей мере, догадывались, — многие; о том, насколько он ей нравился, — единицы. Джеральду она всё рассказала до конца, лишь плача на продавленном диванчике в его квартире; в школьные же годы в курсе была только Фиби. Остальные одноклассники максимум могли думать, что это была невинная подростковая влюблённость, то, что и с ними самими за школьные годы случалось не раз. Вряд ли Сид что-то понимал; тем не менее, Хельге стало ещё неуютней — она внезапно ощутила себя стоящей над пропастью над тоненькой жёрдочке, почти почувствовала, как в ушах недружелюбно свистит ветер.
Она кивнула, мрачно поджав губы. Очень кстати появился официант, поставил на стол высокий стакан с ром-колой — и Хельга обрадованно сделала большой глоток. В глубине души медленно прорастало желание напиться так, чтобы можно было безнаказанно врезать Сиду по зубам — а после оправдаться своим опьянением.
— Я сейчас, — бросила Хельга, поднявшись из-за стола. Пять минут, проведённые в уборной, помогли ей слегка успокоиться — по меньшей мере, сдержать зловредные слёзы, нехорошо подкатывавшие к горлу. Вернувшись, она с каким-то жадным мазохизмом спросила:
— Так о чём ты говорил? — будто этот разговор был жутко интересен.
— Я… — Сид помедлил, — слушай, а может быть, ну его к чёрту, этого Арнольда? Как будто нам и без этого не о чем поговорить.
— Да нет, зачем же, — хмыкнула Хельга, прикладываясь к стакану, — продолжай. Я вижу, тебе есть что сказать на эту тему…
***
И ему было. Ему очень даже было что сказать; вот только Хельга явно не рассчитала силы воздействия рома с колой на свой организм — и теперь, стоя в туалете, опираясь на непослушно-шаткую стену, понимала, что не вспомнит ни слова из того, что сказал Сид. Впрочем, вряд ли это было сейчас её главной проблемой.
Хельгу не тошнило, нет — просто мир вокруг внезапно решил прикинуться одной большой каруселью, и узкую туалетную кабинку, где можно было, расставив руки в стороны, обеспечить себе вертикальное положение, покидать не хотелось.
Она простояла минут десять, глубоко дыша и стараясь вернуться в реальность; затем, доковыляв до раковины, сбрызнула ледяной водой шею и лоб, стараясь освежиться, не размазав при этом макияж.
Мир покачивался и плыл вокруг. Тогда, когда Арнольд только пропал, с Хельгой случилось что-то вроде запоя — но с тех пор она пила редко, да особенно и не тянуло. Это совсем не помогало забыться: скверные мысли вспыхивали в мозгу, назойливо теснили одна другую, и чем пьяней была Хельга, тем хуже ей становилось. Сейчас, впрочем, такого почему-то не было; ей не сделалось тоскливо и грустно, не захотелось разом вспомнить всё плохое, что было с нею в течение жизни. Мир просто водил хоровод вокруг. И запомнить, о чём говорит Сид, было сложно. Хотя по его предпринимательской роже всё равно чертовски хотелось врезать.