— Что же тут непонятного, Патаки? Ты сейчас очень доходчиво изъясняешься. Хотя я бы был тебе чертовски признателен, если бы ты всё же отпустила мою рубашку. Я в ней собирался пойти сегодня на важную встречу. В конце концов, рубашка тоже совсем не виновата в том, что ты, оказывается, так сохла по этому… репоголовому.
Хельга размахнулась и влепила Сиду пощёчину. Просто от бессилия и злости — хотя это было, если вдуматься, довольно глупо: Сид говорил разумные вещи, рубашка была и вправду совершенно не виновата, да и сам он, Сид, — наверное, тоже. В тот момент Хельга ещё думала так.
Сид потёр скулу. Удар получился что надо — в его глазах явственно поблёскивали слёзы боли.
Затем он мрачно облизнул губы и ещё более тихо, ещё более зловеще-спокойно сказал:
— Ну ладно. Хочешь правду, Патаки? Будет тебе правда. Рубашку отпусти, — он отпихнул руку Хельги, и та, слегка обескураженная началом его фразы, не особо и сопротивлялась. — Сука, — прибавил Сид, разглаживая смятую ткань.
— Заткнись, ублюдок, — почти рефлекторно откликнулась Хельга.
Сид нервно рассмеялся. Точнее, Сид попытался это сделать — как плохой актёр, у которого в сценарии написано, что сейчас он должен нервно рассмеяться.
— Патаки, солнышко, да ты хоть в курсе, что я добавил тебе в ром-колу афродизиак, чтобы тебя трахнуть?
На секунду Хельга застыла, не веря своим ушам:
— Что ты сказал?..
Не дожидаясь ответа, она сделала шаг к Сиду.
И уже знала, что порванной рубашкой он явно сейчас не отделается.
***
До работы в тот день Хельга так и не дошла. Уже в середине дня, ввалившись наконец в свою квартиру, нашла в себе силы позвонить начальству; кажется, голос её был таким убитым и бесцветным, что история о внезапно напавшей болезни ни у кого не вызвала сомнений.
Хельга отправилась в душ и долго, с остервенением натирала себя мочалкой, едва ли не до крови раздирая кожу. В слезливых дамских романчиках, что она так любила в юности, героини, на чью долю выпадало немало испытаний, так же смывали с себя ужас и позор бесчестья; Хельга только усмехалась — ей не верилось во все эти штучки. В конце концов, ей в первый раз было тоже не очень-то и приятно. Но ничего, кроме вполне физиологически естественных жидкостей, смыть она с себя не пыталась.
Сейчас же хотелось просто раствориться в этой горячей воде. Превратиться в шапку белой пены, как какая-нибудь Афродита, только наоборот, юркнуть в отверстие слива, умчаться вниз по вонючей канализации. Пускай. Только бы не быть Хельгой Патаки, которой вчера подмешали в коктейль афродизиак; которая отдалась Сиду Гифальди, искренне думая, что это Арнольд.
И Сид теперь об этом прекрасно знал.
И она, конечно, порвала ему и рубашку, и брюки, и некоторые другие предметы гардероба, а ещё хорошенько разукрасила лицо, да и не только лицо, так что Сид на грядущей важной встрече будет просто красавцем; но от всего от этого ни на йоту не становилось легче. Хельге не раз приходилось драться с парнями, она не боялась получить сдачи — но Сид даже не попытался ей ответить; он молчаливо сносил все побои, при этом как-то омертвело и безразлично, но без всякого оттенка вины глядя ей в глаза. Это ранило сильнее всего; в конце концов у Хельги закончились силы, и она, бестолково скуля, сжимая в руках обрывки одежды Сида, сползла по стене вниз, уткнулась лицом в колени. Ей не хотелось жить. Не хотелось просто существовать.
— Мразь, — в который раз прошипела она Сиду.
— Прости, — эхом откликнулся он так тихо, что Хельга поначалу даже не поверила своим ушам.
— Чт-то?
— Прости. Я не должен был этого делать. Я действительно разозлился.
— На что? — давясь подступающими рыданиями, спросила Хельга.
— Не важно.
Это было действительно не важно. Сид Гифальди подмешал ей в коктейль афродизиак, чтобы её трахнуть. От этого сочетания — ром-кола-препарат — что-то замкнуло в мозгу у Хельги, и на месте Сида ей привиделся Арнольд. Или, быть может, препарат здесь почти ни при чём, как и ром, как и кола; может быть, Хельга слетела наконец с катушек — и теперь Арнольд будет мерещиться ей повсюду. Но так или иначе, Сид-Арнольд добился своего. И утренний Сид, который уже не Арнольд, кажется, вполне этим доволен — пусть даже и просит прощения. Вот и всё, что было важно.
Хельга молча встала, прошла на кухню, не спрашивая разрешения, закинула себе в сумку три банки «Гиннесса». Сид не возражал и так же молча открыл ей входную дверь.
До работы в тот день Хельга так и не дошла.
Она отправилась в душ и долго, с остервенением раздирала свою кожу мочалкой, пытаясь смыть с себя всё, что произошло за последние сутки.
Долго. Долго.
Долго, долго, долго.
========== 2 ==========
Грязно-жёлтый октябрь сменился ноябрём — недружелюбно-прохладным, пропитанным предчувствием колючей зимы. Хельга сменила косуху на шубку из стриженого чёрного меха и почти стала походить на милую офисную леди, даже когда шла домой, — крупные тяжёлые ботинки уже не могли испортить общего впечатления.