Я чувствую, как мое сознание само по себе сначала закрывается, а потом скользит в темный запертый ящик, оставляя лишь незаполненную пустоту, чтобы либо принять любого рода атаку Романа, имеющуюся в запасе, либо и чего хуже: слушать все теплые слова любви, в сумме с нарушенными обещаниями, которые он никогда и не собирался сдерживать. Как только мое дыхание и сердцебиение выравниваются, взгляд задерживается на доске с кнопками и ластиком на стене, с которой граничит моя кровать.
Мой здравый ум все еще слышит его слова, но не чувствует их, как и не станет их запоминать.
Остается лишь пустота, которую я создала лишь для того, чтобы она поглотила ту ужасающую глупость, по которой я влюбилась в Романа.
— Как… — его голос надломлен, и он просто должен прочистить горло. — Сколько… должно быть срок уже довольно велик, раз они смогли определить пол ребенка, Хизер.
Это все, что он произносит.
Его слова тяжким грузом повисают между нами, и я чувствую, как вновь погружаюсь в глубины своего сознания и погружаюсь в созданную самолично пустоту, чтобы суметь вытерпеть пытки Романа.
И вот из неоткуда я слышу голос, голос, точь в точь похожий на мой собственный, и я точно знаю, что пустота заполнилась всей этой злобной сущностью, возродившейся из пепла моего отделения от реальности. И она, мать вашу, до чертиков пугает меня.
Сарказм моих слов столь же сладок, как и сахарин, но также он смертельно опасен, словно самый опасный яд, извергающийся из моего рта с этими словами:
— Любовь моя… неужели я слышу вопрос, во всех этих руинах, созданных тобой?
Роман вновь прочищает горло, уже во второй раз, а наш разговор длится не больше минуты, и произносит сердитым тоном:
— Хизер, я, мать твою, специалист в акушерстве и гинекологии! — Быстро поднявшись, он возвышается надо мной, продолжая, — скажи мне, черт тебя побери! На каком ты сроке! НА КАКОЙ ЧЕРТОВОЙ НЕДЕЛЕ БЕРЕМЕННОСТИ ТЫ СЕЙЧАС?
Злобный смех срывается с моих потрескавшихся губ, и это полностью соответствует ужасной, отвратительной картине, которая отражается в глазах Романа, когда он смотрит на меня.
Прежде чем нормально заговорить, мой голос больше схож на гогот. У меня перехватывает дыхание, тон надломлен, но он нахрен ни разу не дрогнул.
— Оуууууу… доктор Роман Пейн, с превеликим сожалением хочу сообщить вам, что у меня подходит к концу четырнадцатая неделя беременности, а еще все трое врачей, наблюдавшие меня, неоднократно спрашивали, не хочу ли я позволить полиции взять отпечатки пальцев с моего лица, — моя рука вырисовывает круги на правой щеке, с четким отпечатком. — Чтобы они могли снять с тебя обвинения, — я указываю на левую щеку, — за то, что ты мать твою сделал ЭТО!
Горький хохот, звуки которого пронзают меня, посылает дрожь по моему позвоночнику, прежде чем он стихнет, и мой здоровый глаз смотрит куда-то позади него, прежде чем вновь выплюнуть обидные слова:
— Ты — жалкое подобие мужчины. Будучи настолько высокомерным, ты составил некое подобие плана, что я стану твоей женой.
Я смеюсь.
— Что? Ты в самом деле надеялся, что твои приказы смогут превратить меня в твою горячую штучку-поклонницу? Разве ты мог предположить, что я стану бороться с каждым твоим прекрасным обещанием стать твоей… ШАВКОЙ, чтобы подчиняться тебе и исполнять все твои приказы до самой смерти, которую, по-твоему, я заслуживаю… таково твое решение?
Как только я, наконец, вздыхаю после долгой болтовни, вместе с этим я издаю еще один сдавленный смешок, прежде чем закончить выкладывать дьяволу то, что ему положено:
— Видишь ли, Роман, если бы не этот самый момент, не мониторы с наблюдением за моей палатой, я бы, пожалуй, никогда не собралась с духом сказать, что испытываю к тебе отвращение.
Когда наши взгляды встречаются, то все, что я вижу в его глазах, словно он никогда не видел женщины перед собой. Нечто новое закрадывается в самые темные уголки моего сознания, это нечто хихикает, эхом пронзая мои мысли прежде, чем они исчезают. С широко раскрытыми глазами я смотрю в пустоту, в которую я превратилась, я взяла верх, чтобы оскорбить Романа, когда он безучастно смотрит на насухо вытертую чертежную доску.
Не сказав ни слова, Роман спокойно оборачивается и уходит.
И не возвращается в течение трех дней.
Я сижу тут, спустя час после выписки, пытаясь понять, что же мне делать дальше, как вдруг, дверь открывается. Роман забегает в комнату, хватает мою сумку, стоящую у кровати.
— Пошли. — Его голос прерывист.
Я медленно встаю и направляюсь к двери. Роман кладет свою руку мне на поясницу и поторапливает быстро пройти вдоль стерильного коридора мимо поста медсестер и выйти из больницы через двух створчатую дверь на яркое солнце.
Мне приходится прикрыть глаза от яркого солнца, поскольку в последние дни я находилась в искусственном полумраке. Лимузин держит направление от солнца, но при этом во время поездки к аэропорту нет ничего, кроме игнорирования напряжения и тишины.
