– Это была шутка. Игра. Разве ты не понял?
Я действительно вижу себя. Но не узнаю. Лицо чужое. Будто маска. На нем живут только глаза и губы.
– Ты сказала, мы будем вместе. Снова и навсегда.
Этот дьявольский, сатанинский смех в ответ.
Это не могу быть я.
Не могу, не могу.
Мое сердце стрекочет с яростной, дикой силой. Пускается галопом. Еще немного – и правда вырвется наружу.
Мгновение – я уже не здесь. Я там. По ту сторону экрана. На темной стороне.
– Я солгала.
– Катя…
– Ты меня совсем не знаешь.
– Катя…
– Какой ты жалкий!
Сколько я звала тебя, сколько умоляла. Только за тебя и держалась. За мысли о тебе, за наши мечты.
А ты… ты предал все.
Ты бросил меня. Оставил диким животным. Позволил всему этому произойти, заманил и покрывал этих безумных, больных гадов.
– Катя, я же люблю тебя.
Ложь.
Мерзкая, наглая ложь.
Я не чувствую ни тени искренности.
– Что с ним делать? – спрашивает брат.
– Убей. Пусть уже сдохнет и не мучается.
– Катя, ты не можешь. Это не ты.
Я склоняюсь над ним.
– Глупый.
Я целую его прямо в губы. Дико, страстно, жадно. Я хочу, чтобы он почувствовал хоть часть моей боли. Я хочу, чтобы он понял. Попробовал на вкус весь мой ужас.
Я оставляю на его лице багровый след. Я сожалею лишь о том, что пока не могу причинить ему боль. Лично. Самостоятельно. Но я отчаянно жажду провести его сквозь самое пекло, сквозь свой ад.
– Это именно я.
Я отступаю, усаживаюсь в кресло, забрасываю ногу на ногу, слегка поигрываю туфелькой, небрежным жестом поправляю чересчур короткое синее платье.
Он умоляет, а я улыбаюсь.
Никто не узнает, что мое сердце разорвано на куски. Разодрано на части, сожрано бешеными зверями.
Я вижу нож в руках брата.
Часть меня понимает, что можно все прекратить, остановить в любой момент. Но эта часть абсолютно бессильна.
Я заставлю их страдать. Всех их. Я должна.
– Не спеши.
Брат кивает.
Он все сделает для меня. Единственный человек на свете, которому я могу целиком и полностью доверять.
Я смотрю на эту экзекуцию и возвращаюсь назад. Туда, где меня долго и методично насиловали, заставляли смотреть в зеркала.
– Катя… Катя…
Дикие хрипы и вопли не пробуждают во мне ни капли жалости. Не ощущаю раскаяния. Я будто под кайфом.
Эмоции отмирают.
Моя душа атрофировалась. Погибла. Исчезла, испарилась. От нее не осталось ни единого следа.
Я ничего не чувствую.
Пустота.
Я поднимаюсь, включаю музыку.
Наша песня.
Сколько всего происходило под нее. Первые поцелуи. Первые объятья. Я впервые осознала, что действительно люблю.
Я жду, откликнется ли хоть что-нибудь внутри, отзовется ли. Я надеюсь на чудо. Я будто хочу, чтобы меня остановили, чтобы заставили прекратить этот кошмар.
– Продолжай.
Ничего не меняется, а значит, нет смысла ждать.
Я возвращаюсь обратно. Я ничего не делаю, чтобы помочь. Просто наблюдаю. Очень внимательно. Я желаю запомнить, запечатлеть каждое мгновение, каждый фрагмент. Вырезать все это в памяти. Навечно.
Я не испытываю наслаждения, не упиваюсь садистским действом. Я воспринимаю пытку, будто сквозь пелену.
Багровые всполохи застилают мои глаза. Крики оглушают.
Наверное, я чудовище. Это никак не оправдать. Но иначе я не могу.
Я впитываю чужую боль и чужой ужас. И пусть мне не становится легче. Я не хочу возвращать время назад. Не хочу ничего менять. Не хочу прекращать.
Я приказываю пытать моего обидчика, но себя я пытаю не меньше. Месть не исцеляет раны, зияющие под сердцем.
По моим щекам стекают слезы. Только на экране этого не разглядеть. Там властвует другая я, ледяная и абсолютно спокойная стерва, не та невинная, наивная, полностью сломленная девочка, которая томится в заточении глубоко внутри.
Я кричу. Задыхаюсь от рыданий.
Почему никто этого не видит? Почему камера ничего не записывает?
Экран гаснет, но шторм внутри меня по-прежнему силен.
Я будто раскалываюсь надвое.
Я всхлипываю, пытаюсь произнести его имя, проклятое имя человека, который меня предал и уничтожил. Только напрасно. Ничего не выходит.
Рваное дыхание, обезумевший пульс.
Голову сдавливает стальной обруч, и я не сразу понимаю почему.
Где я? Кто я?
Возвращаться в реальность невыносимо больно.
– Макс… Максим.
Я слабо пробую вырваться, освободиться от плена его сильных ладоней. Обычно горячие, обжигающие меня пальцы теперь становятся ледяными, на ощупь они холоднее льда.
– Пожалуйста, отпусти…
Кажется, сейчас он расколет мою голову. Сдавит еще немного – и череп вмиг треснет, распадется на части.
– Черт, – выдаю глухо. – Прекрати.
На кличку он реагирует.
Отстраняется.
– Зачем? – я кусаю губы. – Зачем ты мне показал? Откуда у тебя эта пленка?
– Догадайся.
Опять что-то странное в его голосе. Что-то… неживое.
– Пожалуйста, скажи, – настаиваю я.
– Разве не ты приказала это заснять? Установить свет, камеру.
– Нет. Господи, конечно, нет.
– Значит, твой брат или твой отец.
– Я не… не думаю.
– Я получил запись от Маврина.
– Ты… ты… что?
Чертков обходит меня и опускается передо мной на колени.
– Маврин передал эту пленку.
– Тебе?
– Да.
Я смотрю в его глаза. Холодные, пустые. Мне становится жутко.
– Вы были знакомы? – спрашиваю почти беззвучно.
– Да.
От очередного подтверждения мороз пробегает по коже.
