Скрежет замка отвлекает от всех мыслей.
Дверь открывается и в квартиру заходит Чертков.
Я невольно задерживаю дыхание. Мое сердце дает перебой, а после начинает биться с новой силой.
Жив. Он жив. И это самое главное.
Остальное подождет. Хотя про диск стоит рассказать. И про этого мутного Друга, который надеется заполучить компромат.
Я дергаюсь, пытаюсь встать с дивана, подняться, но колени слабеют, ноги не держат, поэтому тут же опускаюсь обратно.
– Макс, – срывается с моих губ очень тихо, почти шепотом.
Он подходит ко мне. Всего за несколько шагов преодолевает расстояние между нами, проходит через комнату.
– Скучала? – хмыкает в своей привычной манере.
– Погибала, – улыбаюсь.
Его тяжелая ладонь опускается на мою макушку, поглаживает, перебирает волосы, наматывает локоны на кулак.
Он резко вздергивает руку, принуждая меня подскочить, вскрикнуть от боли, глухо простонать.
– Надавать бы тебе по заднице, – бросает хмуро. – Чтоб сидеть не смогла.
– Это жестоко.
– С тобой только так и надо.
Он трется щекой о мою щеку, его щетина приятно щекочет кожу. От этого ленивого движения волна мурашек пробуждается во всем моем теле. Спина выгибается, льну плотнее к своему любимому мучителю.
– Детка, – бормочет он.
И сильнее прижимается ко мне сзади, буквально впечатывает, вбивает мои бедра в свои. Дает почувствовать, как быстро каменеет член от подобной близости.
– Или чего поинтереснее сообразить, – от его хриплого голоса бросает в дрожь.
– Например?
– Засадить в твою сладкую попку до упора.
– Ты… неисправим.
– С тобой – да.
Странный тон.
Я как будто улавливаю горечь. Сожаление. А может мне просто чудится?
– Что произошло в клубе? – задаю волнующий вопрос.
– Лучшее из того, что я мог сделать.
– Массовое убийство.
– Я бы назвал это очищением.
– Но зачем… почему ты вдруг на такое пошел?
– Потому что это был единственный выход.
– Они ведь не простят тебе такое.
– Мне не требуется их прощение.
– Ты организовал пожар? Ради прикрытия?
– Ты всегда была умной деткой.
– Думаешь, остальные поведутся?
– Конечно, – ухмыляется, а после холодно бросает: – Нет.
– Тогда ради чего все это?
– Я должен хотя бы попробовать. Да и убивать, не организовав прикрытие, довольно глупо. К сожалению, я не могу вырезать или пристрелить всех тех, кто заслуживает. Но попытаться стоило. По крайней мере, эти твари больше никому и никогда не причинят вреда. Никого не растлят. Не изнасилуют. Не замучают до смерти.
– Но ты ведь не собирался их убивать. Изначально.
– Я знал, что нам не по пути.
– Выходит, ты специально заполучил клуб? Чтобы получить доверие и расквитаться при первой же удобной возможности?
– У нас было мало шансов успешно сработаться. Ты же видела, какие дела там творятся. Еще и эти попытки торговать детьми. Они бы пытались проворачивать подобное дальше.
– Это чудовищно.
– Очень часто это основная статья дохода.
– Я хочу понять, как ты… как ты не боишься выступить против системы? Как ты смог рискнуть и устроить такую резню?
– Я не выступаю против системы. Я делаю только то, что в моих силах. И поверь, изображать борца за справедливость не стану. Я представлю все так, будто те, кто рулил «Вавилоном» состояли в сговоре против основного начальства, постоянно воровали и наживались в обход общей кассы. Необходимые документы составлены. Вот только вряд ли мою инициативу одобрят сверху. Но ничего. Поборемся.
– Я не думала, что ты… – осекаюсь.
– Что?
– Такой.
Я и правда не знаю, как можно объяснить, как в нескольких словах все отразить.
– Такой дебил? – он хохочет.
– Нет.
Я чуть отстраняюсь, поворачиваюсь к нему лицом. Я хочу видеть его глаза. Я хочу видеть в его глазах себя.
– Настоящий, – улыбаюсь.
– Ты тоже, – уголок его губ дергается. – Пожалуй, ты даже слишком настоящая для меня.
Я прижимаюсь к нему. Обнимаю. Сильно-сильно. Мне так хочется спаять наши тела воедино.
– Макс.
– Да?
Я молчу, просто наслаждаюсь этой удивительной, практически нереальной близостью. Вдыхаю родной запах. Запах моего мужчины.
Я провожу пальцами по его щекам, по губам. Я не знаю, что будет потом, дальше, в следующее мгновение, но сейчас я упиваюсь, захлебываюсь счастьем. Я пьянею от ощущения того, что Чертков рядом.
И нет прошлого. Все вычеркнуто, стерто. Нет насилия, крови, смертей. Нет мести и ненависти. Ничего нет. Только мы.
– Детка, – повторяет он.
И уже даже не важно, что никогда не называет меня по имени. Издевательское «Катерина Олеговна» не в счет.
– Я знаю, о чем ты говорил с моим отцом, – нарушаю нашу хрупкую идиллию. – Тогда, в тюрьме.
Я должна ему сказать. И не только об этом. Пусть все карты будут выложены на стол. Наконец-то все встанет на свои места. Больше не будет никаких недомолвок.
– Я достала запись с видеокамер. Там не было звука, поэтому пришлось заказать расшифровку.
Чертков мрачнеет, но ничего не говорит.
– Я знаю, что он сделал. С Назаровым. С его семьей.
Запинаюсь.
– Я понимаю, не стоит о таком спрашивать. Но я не могу иначе. Я просто обязана это сделать. Скажи, мой отец и твоим родным причинил боль?
Чертков отступает от меня. Резко. Его желваки отчетливо выделяются, скулы ходуном ходят.
– Пожалуйста, я… извини.
