Близкую параллель к ДС находим в сценарии В. Маяковского «Любовь Шкафолюбова» (1926–1927), где роман также развертывается среди старинной мебели — в «музее-усадьбе XVIII в.». Легкомысленная машинистка Зина, поссорившись со своим другом-летчиком, заходит в музей и, подобно Лизе, восхищается антикварной мебелью: «Ведь жили же люди без этих проклятых машин» (ср. в ДС: «Эх! Люди жили!»). Ею пленяется хранитель музея, гротескный обломок старины Шкафолюбов; после комичного ухаживания, в котором нелепый поклонник терпит фиаско, девушка возвращается к летчику [Поли. собр. соч., т. 11]. Отрывки из сценария, дающие лишь общее представление о сюжете, были опубликованы в газете «Кино» в июне 1927.
Нечто похожее — в рассказе Даниила Фибиха «Девушка из толпы». Герой, музейный работник, «рассказывающий слесарям и красноармейцам о Тинторетто», ухаживает за встреченной в парке девушкой, говорит ей красивые слова, ведет в кафе, но все напрасно, т. к. она убегает от него к «комсомольцу в голубом, пропотелом под мышками тельнике», который с холодным презрением оглядывает «чопорные залы» музея [в кн.: Фибих, Дикое мясо].
В рассказе Л. Никулина «Листопад» в советский музей-усадьбу приходит ее совершенно опустившийся прежний владелец-князь; он открывается своему бывшему служащему, ныне смотрителю музея; тот его кормит и поит в своей комнатке — все это мотивы знакомые [см. ДС 5//22]. Подвыпив, бывший князь пытается грубо лезть к комсомолке Лизе [sic]: «Крошка, поди сюда…» У Лизы есть, однако, друг и защитник, вузовец Яшин [КП 49.1926].
В рассказе Н. Москвина «Встреча желаний» [в одноименной книге] старичок-интеллигент, ездивший в 1911 г. на выставку в Барселоне (ср. поездки в Европу Воробьянинова), ухаживает за деревенской девочкой-цветочницей, однако так и не решается приступить к более решительным действиям.
В этот круг сюжетов вписывается и треугольник Кавалеров — Валя — Володя в «Зависти» Олеши. Общая схема подобных историй — любовное унижение, наносимое утонченному человеку грубоватыми людьми нового поколения. Историческая или социальная обреченность, символизируемая через поражение в любви, часто на фоне реликвий старинной культуры, к которой принадлежит и которою стремится соблазнить советскую девушку неудачливый поклонник, — мотив, как видим, достаточно распространенный. У соавторов он в юмористическом преломлении представлен также семейной драмой Лоханкина, который со своими книгами и ямбами тоже причисляет себя к дореволюционной традиции (см. обсуждение этого вопроса в комментариях к ЗТ 13). К этому сюжету примыкает и неудача самого Бендера, у которого уводит Зоею «представитель коллектива» Фемиди [ЗТ 35].
18//9
Молитесь на меня, молитесь! — Выражение «молиться на кого-либо», возможно, имело в те годы стилистический оттенок еврейской речи. Мы встречаем его, например, в густо насыщенных таким стилем текстах С. Юшкевича: «Я прямо, мамаша, молюсь на него», — говорит героиня пьесы о своем муже [Зять Зильбермана].
18//10
— Завтра, — говорил он, — завтра, завтра, завтра. — Ср. у Пушкина:
1 [к 18//4]. Об авторстве романса имеются разноречивые указания: «Слова А. А. Френкеля, муз. А. Березовского» [Чернов]; «Слова неизвестного автора, музыка Б. В. Гродзкого» [Песни и романсы русских поэтов, 1078]. В одной из записей Ильфа воспроизводится утрированная манера исполнения этих до предела заезженных строк: Малачи, грусть, малачи, / Не теронь старых иран [ИЗК, 148].
2 [к 18//7]. На самом деле это стихи Н. П. Николева (1758–1815).
3 [к 18//7]. Стихи Некрасова [Балет].
4 [к 18//7]. Другим поэтом, которому в советское время могли приписываться чужие стихи, был Есенин, как это явствует из фельетона М. Зощенко: «Вспоминаются знаменитые стихи Сергея Есенина: Мертвый в гробе мирно спи, и т. д.» — на самом деле это стихи Жуковского [Симпатичное начинание, Пу 15.1928; перепечатано в кн.: Зощенко, Уважаемые граждане].
