Рассказ В. Катаева «Цветы» (1936) развивает ту же, что и оба романа, тему преимущества общего богатства над частным, и в его финале узнаются черты как концовки ДС (переход объекта вожделений индивида в собственность всех), так и последних глав ЗТ (невозможность пользоваться удобствами и ценностями иначе, нежели в коллективном порядке). Счастливый молодой отец хочет к возвращению жены из роддома уставить цветами квартиру. Но в магазинах цветов не оказывается — они распроданы в связи с завтрашним праздником 1-го мая. Проснувшись утром, молодые родители видят в окно, что вся Москва убрана цветами, так что мечта исполнилась — ребенка в первый день его жизни окружают цветы. Об Ильфе и Петрове напоминают даже метафоры: «Вся Москва была похожа на огромный праздничный букет» (ср. в ДС: «…диадема превратилась в театральный зал…» и проч.).
1 [к 40//3]. Данное место связано косвенными ассоциациями также с «Завистью» Ю. Олеши, где Кавалерова вышвыривают из пивной [гл. 4], вслед за чем на сцене появляется Бабичев; отношения между последним и Кавалеровым в ряде черт сходны с отношениями Бендера и Воробьянинова. В пьесе Ю. Олеши «Заговор чувств», основанной на «Зависти», есть и мотив убийства бритвой [см. выше, 40//5].
ПР//1
…Гласн[ый] городской думы Чарушников с двоюродной сестрой, первогильдейн[ый] куп[ец] Ангелов, сидевш[ий] навеселе с двумя двоюродными сестрами… [и далее]…с двоюродными сестрами и без них… с недорогой, очень зрелой двоюродной сестрой. — Фамилия купца, по-видимому, взята авторами у главаря одной из банд, орудовавших в Одессе и ее окрестностях вскоре после интервенции: «болгарин Ангелов, по прозвищу Безлапый» [Козачинский, Зеленый фургон, 261]. В Одессе до революции был банкир Мавро Ангелиди [Бондарин, Лактобациллин]. У Чехова в рассказе «Нарвался!» старичок-генерал развлекается в номере ресторана в обществе «племянницы». Подобными «именами родства» (причем не прямого, что было бы неудобно, а бокового) обозначались любовницы и девицы легкого поведения, сопровождавшие важных лиц в общественных местах.
ПР//2
…Молодого человека, в котором купец Ангелов громогласно опознал переодетого гимназиста, сына бакалейщика Дмитрия Маркеловича, выводил старый лакей Петр… — Гимназистам запрещалось посещение кафе, кондитерских, ресторанов; для посещения кинематографа, театра или иных увеселений требовалось специальное разрешение гимназического инспектора. Во многих случаях для гимназистов был в силе своего рода комендантский час: «С семи часов вечера выходить из квартир воспрещалось, и с закатом солнца маленький городишко с его улицами и переулками превращался для учеников в ряд засад, западней, внезапных нападений и более или менее искусных отступлений» [Короленко, История моего современника, 1.20; см. также Кассиль, Кондуит, Собр. соч., т. 1: 82; С. Горный, Ранней весной, 279, и др.].
ПР//3
Дива… сбивала носком божественной ножки проволочное пенсне с носа партнера… — Игривость шантанных певичек начала XX века, не раз описываемая в литературе. Пользовалась известностью песенка:…
ПР//4
— Отдай все — и мало! — кричал Ангелов страшным голосом. — Из лексикона ценителей женской красоты. Ср. у Достоевского: «А уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!» [Преступление и наказание, П.6]; у Чехова: «Отдай все — и мало, — думает математик, рассматривая ее [воспитанницу Пальцеву]. — Роскошь девочка…» [В пансионе]. У Ильфа в списке марок папирос значится «Эх, отдай все» [ИЗК, 165].
ПР//5
