…Он узнал, что кроме красивых и приятных вещей: пенала, скрипящего и пахнущего кожаного ранца, переводных картинок и упоительного катания на лаковых перилах… есть еще единицы, двойки, двойки с плюсом и тройки с двумя минусами. — Ср. у Чехова: «Ранее он не знал, что на этом свете, кроме сладких груш, пирожков и дорогих часов, существует еще и многое другое, чему нет названия на детском языке» [Житейская мелочь].
ПР//12
В Старгороде было две гимназии: дворянская и городская. — Эти учебные заведения в социальном плане представляют собой верх и низ: дворянские гимназии были наиболее привилегированными (выше даже классических), городские же гимназии и училища принимали «кухаркиных детей» [см.: Москвин, Гибель реального, и др.]
ПР//13
Воспитанники дворянской гимназии… получили обидное прозвище «баклажан». — Ученики каждого учебного заведения имели свое прозвище, например, «карандаши», «чижики», «паштеты»; обычны были взаимное дразнение и соперничество, часто с сословной подоплекой [см.: Блонский, Мои воспоминания, 45]. Мишенью прозвищ часто были серый, сизый и синий цвета различных частей школьной униформы: «Серые шинели с петлицами на воротнике, форменные синие мундиры с белыми пуговицами… — Синяя говядина!» [дразнили гимназистов воспитанники училищ; В. Беляев, Старая крепость, глава «Прощай, училище!»; Ефимов, Мой век, 7]. «Сизяками нас дразнили за сизые шинели, которые мы должны были носить» [Кассиль, Кондуит, Собр. соч., т. 1: 83; см. также Наумов, Из уцелевших воспоминаний, 59; Горный, Ранней весной, 279; Дон-Аминадо, Поезд на третьем пути, 24; Дейч, День нынешний…, 86 — о синих тужурках гимназистов, и др.]. Сюда, видимо, относятся и «баклажаны» (ср. народное название баклажан — «синенькие»).
О вражде и побоищах между воспитанниками «барских» и «плебейских» учебных заведений рассказывают все [А. Наумов; С. Горный; Н. Москвин, Гибель реального; Ф. Степун, Бывшее и несбывшееся; Н. Заболоцкий, Ранние годы, и др.].
ПР//14
— Это не я разбил, — быстро ответил Ипполит. — В рассказе В. Инбер «Где ничего не случается» спор между шалившими гимназистами о том, кто разбил лампу («не я») продолжается и в их взрослой жизни, когда они снова встречаются через много лет [Ог 30.06.29].
ПР//15
Савицкий… пытался водворить нос на прежнее место. Нос не приставал. Тогда Савицкий пошел в уборную и утопил нос в дыре. — Очевидные переклички с «Носом» Гоголя. Ср. действия майора Ковалева: «Осторожно и осмотрительно наложил он его на прежнее место. О ужас! Нос не приклеивался», — и цирюльника Ивана Яковлевича: «…швырнул потихоньку тряпку с носом [в реку]».
ПР//16
Во время «греческого» в третий класс вошел директор «Сизяк»… У директора не было зубов. — Гошпода, — заявил он, — кто ражбил бюшт гошударя в актовом жале? — Опять совмещение мотивов:
(а) Гимназический топос посвящает много места причудливым особенностям педагогов, автоматизму их поведения и возникающим на этой почве сложным системам взаимного мучительства учителей и учеников (один из ярких, сложных примеров — гимназические главы «Истории моего современника» В. Г. Короленко). Наиболее общие места, обязательные штампы любого рассказа о гимназии — прозвища наставников и странности в их манерах и речи. «Инспектор гимназии Соловский, по прозвищу «цуфрик»… Учитель истории Пустовойтов носил прозвище «грача»… Была у него привычка говорить очень медленно, нюхать при этом табак и кстати или некстати повторять присловье: «Так и знайте»» [Каменский, Век нынешний…, 15, 35]. «Вошел наш директор Бурмейстер (Шестиглазый, как мы звали его)… Надзиратель Галкин (он же — Барбос)» и т. п. [Чуковский, Серебряный герб, 387, 508]. Подобно схоластам фарсовых комедий, гимназические наставники говорят со смешным акцентом: «— Гуоворите! — объявил чех-латинист. — Уас уызвали зуатем, чтуоб вы гуоворили! Мы ждюем, чтуо скажет Иуанов Пуавол!» [Дорошевич, Иванов Павел]. В записках В. Зензинова дефекты речи сходны с упоминаемыми в романе: «Другой классный наставник, с бритыми усами, что тогда встречалось редко, назывался «Сифоном», потому что он как-то особенно шипел и свистел сквозь зубы (как вырвавшаяся из бутылки зельтерская вода!)… Инспектор Фишер… говорил на очень плохом русском языке с забавным пришепетыванием и сюсюканьем — мы его звали «Зюзя»» [Пережитое].
