В детские годы братьев Катаевых в одесской гимназии был «классный наставник, латинист, поляк Сигизмунд Цесаревич, которому была дана странная, ни на что не похожая, глупейшая кличка Сизик… [Он говорил] с польским акцентом» [Катаев, Разбитая жизнь, 232].
(б) То или иное нарушение дисциплины и «требование начальства указать виновных» — другое общее место гимназических воспоминаний. Ср. у В. Зензинова: «Наш классный наставник… долго требовал сознания и выдачи преступников [стрелявших жеваной промокашкой], угрожая им и всем нам. Мы упорствовали, среди нас не оказалось ни малодушных, ни предателей» [Пережитое; аналогичные рассказы в кн.: Ишеев, Осколки прошлого, 13; Кассиль, Собр. соч., т. 1: 88–89; Гарин, Детство Темы, гимназические главы, и др.]
(в) «Урок, прерываемый входом в класс начальства», как знак чрезвычайного происшествия — еще один известный элемент гимназической топики. «Любил [директор] Рыбий Глаз неожиданно зайти в класс во время урока» [Кассиль, Собр. соч., 1,86]. «Сидим мы вчера… первый урок у нас французский… Только стал [Раевский] писать «рестэ, томбэ», как вдруг отворяется дверь и входят инспектор, директор и классный наставник. Когда мы сели, директор и говорит нам: «Господа, у нас случилось несчастье: ученик вашего класса Спагин убежал из дому… на германский фронт. Многие из вас знали, конечно, об этом побеге заранее…» — и начал, и начал, полчаса говорил» [Гайдар, Школа, гл. 2].
В антологическом мире ДС, как обычно, совмещены многие мотивы: и прозвище, и дефект речи, и бегство гимназистов на фронт, и вход начальства в класс во время урока, и требование выдать преступников.
Разбитый царский бюст — мотив не без символических обертонов, тоже восходящий к общему фонду воспоминаний писателей-одесситов. Ср. у В. Катаева: «В 1917 г. в день Февральской революции, в Одессе произошли сильные оползни… [В юнкерском училище] глубокая трещина прошла через капитальную стену фасада и расколола бюст
государя императора, что было воспринято как зловещее предзнаменование конца трехсотлетней династии Романовых. Я сам видел тогда этот треснувший бюст, еле державшийся на своей расколотой полочке» [Разбитая жизнь, 465].
ПР//17
Липки и резинки водились у него самые лучшие и дорогие. Играл он в перышки всегда счастливо, потому что перья покупали ему целыми коробками… — Ср. у В. Катаева: «Витя Ильин обещал научить меня надувать на липке пузырек воздуха, который с треском лопался, если его раздавить…» Как объяснила нам Александра Ильинична Ильф, липка — это резинка,
Перышки — писчие перья разного калибра, предмет вожделений гимназистов. С. Я. Маршак, вспоминая писчебумажный магазин своего детства, называет среди его приманок «перышки — богатый набор перьев, от маленького, тоненького, почти лишенного веса до крупных, желтых, с четко выдавленным номером «86»». С. Горный упоминает «резинки «Слон», перышки «блазинпур», алюминиевые, «Наполеон» и 86-е»; В. Катаев — «синие с тремя дырочками, «коссодо», «рондо», «номер 86», «Пушкин» — с курчавой головой знаменитого писателя — и множество других».
В младших классах велась оживленная мена и купля-продажа перышек. Употреблялись они для игр, о которых рассказывает Э. Т. Кренкель: «Перышки выпускались десятками типов, с двухзначными и трехзначными номерами — от мягких или тоненьких до широких лопаточек рондо, позволявших писать с немыслимой сегодня витиеватостью. [В них]…можно было играть не только на переменах, но и на уроках, замаскировавшись спиной впереди сидящего. Вооружившись перышком, надо было одним движением перевернуть перышко другого игрока на спину — и оно тотчас же переходило в твою собственность. Карманы были всегда полны перьями всех фасонов и видов». В рассказе Б. Зозули герой вспоминает, как в училище он «играл в перья — старательно так нажимал на кончик, и перышко взвивалось и переворачивалось» [Катаев, Разбитая жизнь, 337; Маршак, В начале жизни, 570; Горный, Ранней весной, 110; Катаев, Белеет парус одинокий, гл. 30; Дорошевич, Иванов Павел, 17; Кренкель, RAEM, 23; Зозуля, Маленькие рассказы, Чу 23.1929].
ПР//18
