В своей речи Остап комментирует «похороны» Паниковского с такими подробностями, как вынос тела на руках, панихида, предание земле. В этом описании содержатся — в переводе из низменного плана в высокий — остальные два мотива образа Паниковского: (г) «претензии на респектабельность», отражаемые в виде респектабельности настоящей, находящей выражение в погребальном ритуале, и (в) «жалкая смерть», представляемая как достойное завершение жизни, как «смерть с достоинством» («death with dignityЗемляная и звериная натура). В координации с этими мотивами обычная для Паниковского фузия мотивов (а) и (б) — «физическая (ручная)
Земляная и звериная натура Паниковского сказываются, среди прочего, в его дикости, неприручаемости: он игнорирует социальные правила и конвенции (в обоих смыслах слова: ср. Сухаревскую конвенцию), склонен к действию в одиночку, нарушению культурных запретов, нелояльности к компаньонам (проделывает «мышиную дыру» в хлебе-соли [ЗТ 7], отливает по ночам керосин из чужих примусов [15], затевает в обход Бендера авантюру с гирями [20], заявляет: «Я не хочу быть членом общества» [30], крадет гусей и др.).
Погоня Паниковского за гусями представляет особый интерес. Если Паниковский на архетипическом уровне связан со злым подземным началом, то гусь, напротив, предстает в ряде мифологий мира как благородная птица, ассоциируемая со светом и солнцем [см., например, Chevalier et Gheerbrant, Dictionnaire des symboles: «Oie» и др.], так что, собственно говоря, архаическим фоном данной ситуации может считаться борьба хтонического чудовища (дракона) с силами света, его попытка украсть и проглотить солнце. В этом смысле симптоматично, что гусекрадство Паниковского всегда предстает как посягательство на что-то, принадлежащее всему обществу: в ЗТ 1 за ним гонятся не одни владельцы гуся, но целая толпа, и в ЗТ 25 Остап опасается мести всей деревни. Ср. расправу с колдунами и ведьмами существами, близкими Паниковскому, — которая тоже всегда носит массовый характер 3.
С другой стороны, преследование (всегда неудачное) и осквернение гусей может рассматриваться как замаскированная форма нечистых старческих вожделений Паниковского, которого «девушки не любят» [14] и в чьем предсмертном бреду «шейка» и «ножка» гуся смешиваются с сексуальными образами («фемина» [25].). Эта интерпретация подкрепляется, между прочим, параллелью с известным рассказом И. Бабеля «Мой первый гусь», где надругательство над прекрасной белой птицей служит субститутом насилия над женщиной (рекомендуемого герою квартирьером: «А испорть вы даму, самую чистенькую даму, тогда вам от бойцов ласка…»). Сексуальный подтекст погони Паниковского за гусями вполне согласуется с его хтонично-рептильными чертами, в частности, с распространенным мифом о змее или драконе, забирающем у города девственниц.
Наряду с этими ассоциациями, гусь имеет и реалистическую мотивировку — со стороны культурной традиции: ведь Паниковский наделен рядом черт, традиционных для персонажей с выраженным еврейским фоном (ср., например, стилистическую окраску его речи, многократно комментируемую в этой книге); гусь же, как известно, является важным компонентом еврейской кухни.
Похищение гуся голодными путешественниками — эпизод в романе Т. Готье «Капитан Фракасс» [гл. 7], с которым в ЗТ есть и другие сюжетные параллели, причем все в линии Паниковского [см. ЗТ 12//3; ЗТ 25//13].
