Романы Ильфа и Петрова полностью

Цитаделью рутины считались государственные театры оперы и балета (ГОТОБы), и в первую очередь все тот же Большой театр ². «Большой Академический театр похож на шарманку с одной песенкой, — говорил в 1928 Луначарский, — но субсидию ему мы даем». В фельетоне «Нюрнбергские мастера пения. В Большом театре» (1929) Е. Петров приводит высказывания рядовых граждан о том, что Большой театр следует закрыть и уж во всяком случае не надо посещать. В 1929–1930, в связи с мобилизацией искусств на выполнение задач пятилетки, от ГОТОБов стали требовать перестройки в духе «реконструктивного периода»: большей связи с рабочей массой, привлечение «молодняка» и, конечно, освоения современного репертуара. Большой театр защищался как мог, указывая, что готовится ряд новых спектаклей: «Нос» Шостаковича, «Новости дня» Хиндемита, «Стальной скок» Прокофьева (балетная сюита, 1928), балет «Футболист» В. Оранского и др., что театр отчитывается в своей работе на ткацких фабриках и в трамвайных парках. Ставились новые оперы на идеологически созвучные классические сюжеты, как «Тупейный художник» Шишова. Длительным оказался, однако, лишь успех балета «Красный мак» (композитор Глиэр, либретто Курилко, постановщик Лащилин; см. ДС 18//2; ЗТ 7//6). Единогласно признанный «тем, что надо», он вызвал некоторое потепление отношения к ГАБТ и укрепил положение театра в глазах руководства.

К осени 1930 «Литгазета» отмечала, что Большой театр, «взятый на буксир пролетарскими писателями», сдвинулся с мертвой точки и ставит оперы по либретто А. Афиногенова («Днепрострой»), И. Уткина(«Вышки Октября») и А. Жарова («На стройке»). Для сочинения музыки привлекаются молодые композиторы из Ассоциации пролетарских музыкантов, и намечено создание экспериментальной мастерской по изысканию советского оперно-балетного стиля.

Многое из нового оказывалось недолговечным. Опера «Прорыв», на тему Гражданской войны в деревне, во втором ГОТОБе обернулась провалом. Суждены вам благие «Прорывы», / Но свершить ничего не дано, — острили эпирамматисты; опера подверглась разгрому в фельетоне Иностранца Федорова (Ильфа и Петрова) «Сам-четыре». В конце 1930 «Крокодил» сетует, что оперы «Прорыв» и «Вышки Октября» сняты со сцены и репертуар остается прежним; на карикатуре — онегинские сюртуки и боярские кафтаны на подмостках театра, мимо которых, не удостаивая их взглядом, шагают колонны трудящихся.

[Цит. из Ленина — Чудакова, Жизнеописание М. Булгакова, 133–134; из Ю. Ларина — Миндлин, Необыкновенные собеседники, 179–181; из Луначарского — Кр 23.1928; из отзыва селькора — Г. Лапицкий, Селькор в Москве, Ог 05.04.25; из Е. Петрова, «Нюрнбергские мастера пения. В Большом театре» — Собр. соч., т. 5. Другие источники: С. Бугославский, Музыкальная жизнь Москвы, НМ 04.1926; М. Амшинский, Для кого они пляшут, Экран «Рабочей газеты» 21.08.27; «Тупейный художник», Из 06.04.29; «Турандот» в «Аквариуме», Из 24.08.29; За колоннами Большого театра. О рутине в ГОТОВ, ЛГ 23.09.29; Перспективы развития советской музыкальной культуры: 1-я Всероссийская музыкальная конференция в Ленинграде, Из 16.07.29; «Тоска» во втором ГОТОВ, Пр 08.05.30; На путях компромисса. В борьбе за советскую оперу, ЛГ 24.09.30. Эпиграмма «Сужденывам…» — Чу 04.1930; фельетон «Сам-четыре» — Чу 02.1930; Кр 34.1930.]

(е) поголовным переходом на сою… — О внедрении сои см. ЗТ 1//2.

(ж) поголовным переводом делопроизводства на латинский алфавит… — В эпоху действия романа осуществлялась латинизация алфавита среднеазиатских, кавказских, сибирских и северных народностей, целью чего было их «культурное перевооружение» [заголовок в КН 19.1931], под которым понималось ослабление влияния Корана и национальных культурных традиций. Процесс этот, начатый в некоторых регионах еще до революции, активизировался в 1927–1930, когда возник «Всесоюзный ЦК нового тюркского алфавита» и другие организации, в которых активную роль играл лингвист Н. Ф. Яковлев (1892–1974). Узбекский, туркменский, таджикский, татарский, азербайджанский и некоторые другие языки были переведены с арабской и старомонгольской письменности на латиницу. Для ряда народов Сибири и Севера, пользовавшихся кириллицей или не имевших письма, в 1931 был принят Единый северный алфавит, также латинского происхождения. В большинстве регионов латинизация оказалась недолговечной: в 1936–1941 письменности их были переведены на русскую основу [подробнее об истории этих кампаний см.: Камышан, Николай Феофанович Яковлев и чехарда алфавитов].