Неси меня к другой стране!
О, дайте плащ волшебный мне!
Профессор немецкой словесности Фридрих Гауеншильд был явно не в духе:
– Господин Пушкин! – обратился он к одному из учеников. – Какое невнимание! С огорчением вижу, как вы упорствуете в равнодушии к моему предмету. Ваши познания в немецком – весьма посредственные!
Вряд ли кудрявый лицеист потупил взор, скорее раздражение Гауеншильда его позабавило: и учитель был не любим им, да и к немецкому языку не испытывал он никакого пиетета.
И всё же в биографии Пушкина есть немецкая составляющая. И начинается она с места рождения поэта – части старой Москвы, именованной Немецкой слободой!
В Пушкине текла и немецкая кровь: его прапрабабушка, фрау фон Альбедиль, принадлежала к старинному немецкому роду, переселившемуся из Германии ещё в XV веке. Её дочь, Христина фон Шеберг, ставшая женой арапа Петра Великого Абрама Ганнибала, была немкой лишь наполовину. Темнокожий супруг Христины выписал из Германии студента-учителя, дабы дети его знали немецкий, не чужой им язык. Так что в доме, где рос дед Пушкина, звучала немецкая речь.
Сам Александр Пушкин немецкий язык учил лишь в лицее, знал его плохо, да и, признаться, не любил. В домашнем образовании с изучением немецкого был явный пробел, и потому в лицее отметки по немецкой словесности и языку так низки.
Но судьба распорядилась весьма затейливо: стихи не успевающего по немецкой словесности лицеиста в будущем веке зазвучат на языке Шиллера и Гёте!
Благодаря Вильгельму Кюхельбекеру, страстному поклоннику Шиллера, Пушкин ещё в лицее услышал имя немецкого романтика, прочитав его драмы и трагедии. Свидетельством тех давних поэтических бесед стали обращённые к другу пушкинские строки:
Так уж повелось считать, что Владимира Ленского его создатель наделил не только романтическими мечтами немецкого гения, но и его роскошными кудрями.
И все же у Ленского был реальный прототип – вечный романтик, милый неудачник Кюхля.
Пётр Плетнёв – Гроту (февраль 1848 г.):
«В понедельник мы все трое были у Балабиных. Я прочёл там 2-ю главу Онегина. Это подало мне повод рассказать, как мастерски в Ленском обрисовал Пушкин лицейского приятеля своего Кюхельбекера».
Ведомо ли было о том самому Вильгельму Кюхельбекеру? Но в его дневнике сохранилась трогательная запись: «Читал я после обеда последнюю главу „Онегина“: в ней много чувства; несколько раз слёзы навёртывались у меня на глазах, – нет, тут не одно искусство, тут сердце, тут душа».
Как-то Кюхельбекер заметил, что вырос с Пушкиным и «его знает наизусть». Верно, те же слова мог повторить и поэт.
Нет, самому Вильгельму Кюхельбекеру не довелось учиться на своей исторической родине в прославленном и самом либеральном в Европе Гёттингенском университете – рассаднике вольнолюбия и… поэтическом сердце Германии.
Не довелось и Пушкину. Хотя поэт Константин Батюшков полагал немецкий университет, известный одновременно строгостью законов, панацеей для спасения таланта своего юного друга. «Не худо бы Сверчка (прозвище поэта. –
Нет, не спасли. И дуэль, и смерть Ленского – не предвидение ли это собственной роковой судьбы?
