Вел себя чинно, вежливо, уступал старшим места. Но вдруг внезапно закатывал глаза, с громким воплем обрушивался на землю, прямо на твердый асфальт, пусть и в лужи-грязь, или посреди салона общественного транспорта. Он задыхался, все лицо перекореживалось, зубы скрежетали, начинали выбивать дробь. Сердобольные граждане кидались на помощь, кто-то пытался поднять болезного, кто-то – разжать челюсти, кто-то требовал врача. Потом все резко заканчивалось. Несчастный эпилептик поднимал голову, оглушенный, озирался, принимался машинально отряхивать одежду, тонким голосом извинялся и вообще выглядел так, точно понятия не имеет, что только что с ним было. Как так случилось, что он только что был такой чистенький и здоровый, и вдруг очутился грязным, разбитым, и вокруг хлопочут люди? Очевидно, стесняясь происшедшего, он слабо, просительно, но твердо отказывался съездить к врачу, и удалялся, едва передвигая ноги и даже пошатываясь.
По мере удаления от места происшествия силы к нему возвращались, и вот уже он шагал вполне резво, можно сказать, поспешно. В месте, уговоренном заранее, его встречал дядя Леня, который уже держал наготове процент от заработанного.
Ведь пока несчастный ребенок бился в припадке несуществующей падучей, взрослый прощелыга терся среди неравнодушных, подчищая их карманы, сумки и более потаенные места от лишних материальных благ, которые в контексте развитого социализма вообще-то ни к чему. Андрюша брал денежки и всегда вежливо благодарил. Но как-то раз дядя Леня в шутку спросил:
– Или тебе сберкнижку открыть?
А Андрюша неожиданно заявил:
– Я только за, – и подмигнул честным голубым глазом.
Опешивший ворюга честно отправился в сберкассу и открыл сберкнижку на предъявителя. С тех пор в смысле дележки повелось по-другому: дядя Леня выдавал на руки лишь некоторую сумму, не особо крупную, чтобы можно было аккуратно припрятать и при шмоне не возникло подозрений, что это не честные сбережения примерного отличника. Большая часть шла на книжку, в обеспечение светлого будущего отдельно взятого Андрюши.
Вскоре мальчонка поднял вопрос о том, что хорошо бы пересмотреть процент.
– Это что ты имеешь в виду, нахал молодой? – поинтересовался старший товарищ, и мальчонка охотно пояснил:
– Не выскребайте до конца карманы публики, оставьте и мне.
– Осилишь?
– Хотеть – значит мочь, – ухмыльнулся мальчонка и неторопливо, с ленцой потащил из кармана пухлое портмоне.
Дядя Леня лишь щекой дернул. Он сам нацелился было на этот кошель, но не решился. Бумажник был в кармане очень полного пассажира, который, когда началась кутерьма с эпилепсией, сердито прикрикивал, чтобы разошлись, требуя дать воздуху «больному» и дорогу – ему, утверждая, что доктор. Кошелек так плотно зажало между тканью костюма и шарообразным животом, что вор не решился за ним лезть. А этот нахал решился, и теперь, мило улыбаясь, протягивал добычу:
– Это вам, дядь Лень.
– Орел, – хмыкнул вор, и после этого делили уже по-другому.
Проработали еще, причем довольно долго, без происшествий. Дядя Леня, вор опытный и осторожный, перестраховывался и менял географию, чтобы их тандем не примелькался. От перестраховочки вора их благосостояние не страдало: добычу в четыре руки собирали еще богаче, можно было не частить.
Жизнь протекала тихо, мирно, внешне исправно. Счет на предъявителя рос. Дядя Леня расплатился за кооператив и прощупывал барыг в Южном порту на предмет малоподержанной «Волги».
Все завершилось не вовремя и грубо, когда два жулика решили устроить «сеанс» в предновогодней колбасной электричке. Народ с деньгами в карманах ехал затовариваться к празднику. Андрюха закатил глаза под лоб, брякнулся на пол, отзывчивые граждане кинулись на выручку. Все шло как по нотам, но в разгар чеса какой-то мужик – узкоглазый, нос картошкой, настоящий валенок, – уцепился за дядю Леню, как собака боксер, а тетка, которую как раз обшаривал мальчишка, ловко ухватила и его.
Обоих свезли в задрипанное отделение, где-то в болотной глухомани на берегу канала имени Москвы. Дядя Леня, морщась, все спрашивал, чем это у них тут несет, и неужели они сами не чувствуют. Андрюху женщина, оказавшаяся ментовкой, отвела в отдельную комнату и оставила одного.
До мальчишки постепенно доходило, что сейчас будет, и он начинал коченеть. Обязательно сообщат в детдом, поставят на учет, обличат прилюдно, то есть все-все узнают, чем он занимался последние полтора года. Обязательно вскроется и история со сберкнижкой. А ведь он для всех пионер, активист, который проводил такие проникновенные политинформации, обличая стяжательство, страсть к наживе и иные язвы капитализма. По сути же он, примерный ребенок, оказывался двуличной шкурой, которая думает одно, а делает другое. Ну, это он и так про себя знал, но думать о том, что узнают и другие, будет больно. Прилюдно обгадился и подтереться нечем.
Хорошо еще, что померла старая нянька Денискина, «крестная», передавшая ему свою честную фамилию.
